Вечер опустился на империю Сорнель темным покрывалом. Город готовился ко сну, и по стенам зажигались сторожевые огни, стражники закрывали ворота и поднимали мосты, а народ, торопясь, кутался в плащи, спешил попасть домой, потому что каждый знал: ночные улицы не самое подходящее место для приличных граждан.

В тени шмыгали грабители и босяки, мелькали воришки, выискивая чей-нибудь кошель, охотясь на толстосумов и богатеев.

И лишь один человек двигался иначе — целеустремлённо, уверенно, слишком ловко для простого путника. Он был закутан в мешковатый серый балахон, похожий на одежду странствующего пилигрима. Он шел, низко опустив голову в огромном капюшоне, шаги его были неслышны, словно он скользил по воздуху, а движения выдавали привычку ориентироваться в ночи лучше, чем многие — он всё время выбирал тень, держался стен, избегал перекрёстков, где свет редких фонарей, чадящих китовым жиром, мог выхватить его силуэт.

Взгляд его глаз был тревожен. При этом он боялся вовсе не карманников и не ночных душегубов — короткий меч под балахоном бился о бедро при каждом шаге, было ясно, что этот человек опасается не уличных шавок. Его страх был другого рода. Он боялся быть узнанным и пойманным людьми, у которых власть длиннее любых клинков.

«Переночую здесь, получу награду… и уйду, — думал он, шаг за шагом продвигаясь по пустынной улице. — Последнюю ночь в этом городе, а дальше — хоть в Хароград, хоть в дальнее поселение… или вообще сбежать в Валессарию…»

Но мысль о Валессарии он тут же оттолкнул: королевство это было хоть и отдельным, но подвластным Империи, и руки кромников вполне могли бы дотянуться и туда. «Лучше к степнякам… те, хоть и подчинились Империи, живут своенравным укладом, платят мзду, а остальное их не касается… там можно затеряться, там никто не задаёт лишних вопросов…»

Так размышлял беглый щитник Квинтис — тот самый, что подсыпал яд в похлёбку кругоборцев и теперь надеялся, что ночь города укроет его, как туман прячет раненого зверя в лесу.

Он свернул на узкую улицу, где стояли дома богачей, высокие и молчаливые, и остановился перед каменным особняком — дом этот смотрелся тяжёлым и мрачным, с окнами, похожими на щели забрала. На воротах висело кольцо, зажатое в пасти бронзовой головы дракона. Квинтис поднял руку, постучал по воротам кольцом и сам вздрогнул от гулкого звука, будто удар отозвался на весь Вельград.

Но улица была пустой.

Через несколько мгновений внутри что-то заскрипело, и дверь приоткрылась.

На пороге стоял худощавый молодой прислужник в тёмной накидке, с едва различимым серебристым знаком на вороте.

— Я хочу видеть твоего хозяина, — произнёс щитник, стараясь не выдавать своего волнения и говорить ровно.

— Простите… уже поздно, благостин, — ответил прислужник, чуть прикрывая дверь. — Хозяин в такой час не принимает гостей.

— Что, оглох? — прошипел Квинтис и шагнул ближе. — Он ждёт меня. Передай ему, что пришел…

Он не успел договорить. За спиной прислужника раздался старческий голос — тихий, но властный.

— Впусти его.

— Слушаюсь, благостин, — отозвался юноша, мгновенно распахнув дверь.

Квинтиса провели во внутренний дворик с причудливыми деревьями, выстриженным в фигуры кустарником и каменными дорожками; кругом пахло листьями, свечным воском и чем-то сладковато-травяным, и этот аромат щекотал ноздри.

— Оставь нас, — сказал хозяин, даже не глянув на прислугу. — Дальше я сам.

— Слушаюсь, благостин, — молодой слуга поклонился и исчез так быстро, словно его и не было.

— Я всё сделал, — поспешно начал Квинтис, но старик резко шикнул:

— Не здесь. Тише. Пройдём в подвал.

Они спустились по узкой лестнице со стёртыми ступенями. Подвал оказался большим, низким, с каменными сводами; вдоль стен стояли пыльные сундуки, на крюках висело старое оружие: изогнутые сабли, древние копья, проржавевшие цепи.

Хозяин зажигал свечи одну за другой, и их свет ложился на его лицо жёлтым мерцающим отблеском.

— Я хочу получить награду. Как договаривались, — проговорил Квинтис.

— Ты сделал дело, угодное богам, — произнёс старик, протянув руку к последней свече. — Боги вознаградят тебя.

— Я хотел бы получить… более осязаемую награду, — с издёвкой сказал Квинтис. — Простите, верховный жрец, но я рисковал своей шкурой.

Хозяин особняка — верховный жрец Таррел Мирос — медленно повернулся к нему. В мутных глазах мелькнул отблеск огня от канделябра со свечами.

— Получается, ты зря рисковал, — ответил он спокойно, даже мягко.

— Почему? — нахмурился Квинтис. — Я сделал всё, как вы сказали! Пищун-трава была высыпана в котел. Варвар теперь каждый день первый снимает пробу.

— Мне уже сказали… он выжил.

— Как? Этого не может быть!

— Не знаю, как, — пожал плечами Мирос. — Но я говорил, что ты делаешь дело угодное богам, а оно не увенчалось успехом.

— Вы сказали… — голос щитника сорвался. — Вы сказали, что я совершаю поступок, достойный благородных родов, и я прошу наградить…

— Варвар жив.

— Но я не могу туда вернуться! — выкрикнул Квинтис. — Меня ищут! Я должен уехать из города! Вы обещали мне награду! Прошу… выдайте её, и я исчезну!