Мне нужно сохранить все оставшиеся силы для ребенка. Она моя… Да, пускай я ее не рожала. Пускай не носила девть месяце под сердцем, но как только Лена узнала о своей болезни, я стала заботиться о ней, как о своей.

И быстро поняла, что девочка нуждается во мне также, как и я в ней.

Может это было неправильно с самого начала… Так привязываться. Но что я могла сделать, когда в ее глазах было столько любви и нежности, которую она готова была отдавать и в которой также сильно нуждалась.

Лена постоянно была на химиотерапии. Слишком быстро стала терять вес, потом аппетит. А потом ее настроение стало все хуже и хуже. Появилась раздражительность, нетерпимость и агрессия.

Никто не брался ее судить или попрекать. Никто и на йоту не представлял, как ей больно и через что она проходит.

Но Эмильку я оградила, потому то этот маленький комочек любви не заслуживал этой агрессии.

— Мам? Точно все в порядке?

— Да, — голос её звучит сдавленно. — Просто… просто я беспокоюсь за неё, Аня. Больше ничего. Забудь.

Я долго смотрю на её профиль. На поджатые губы, на напряженную линию челюсти.

Кажется, моя мать врет.

Врет так же неумело и очевидно, как врала в детстве, когда говорила, что не знает, кто разбил мою любимую чашку, хотя я видела, как Лена сметала осколки. Врет, чтобы защитить память своей любимой, «идеальной» старшей дочери.

Но у меня нет сил вытряхивать из неё правду. Мой лимит на драмы сегодня исчерпан. Внутри осталась только пустота и дикая, изматывающая усталость.

Я молча включаю поворотник и выруливаю на полосу.

До самого дома мы не произносим ни слова. Я торможу у её подъезда, не глуша мотор.

— Я позвоню, как будут результаты анализов, — говорю сухо, глядя прямо перед собой.

— Ань… — мама мнется, берется за ручку двери, но не спешит выходить. — Ты держись там.

— Я держусь. Иди, мам.

Мы не обнимаемся. Никаких слов поддержки, никаких слез. Она выходит, хлопает дверью, а я сразу жму на газ, не дожидаясь, пока она зайдет в подъезд.

Дорога до дома проходит как в тумане. Я паркуюсь, поднимаюсь на наш этаж, вставляю ключ в замок.

В доме всё на своих местах.

Его куртка небрежно брошена на пуфик. Моя любимая желтая кружка стоит на сушилке. В коридоре валяется забытый Эмилькой плюшевый заяц.

Обычная жизнь. Жизнь, которая выглядит нормальной снаружи, а внутри гниет и разваливается на куски.

Я прохожу в детскую, достаю небольшую спортивную сумку. Включается автопилот.

Трусики, маечки, любимая пижама с единорогами, зубная щетка, влажные салфетки. Складываю вещи аккуратно, методично, стараясь ни о чем не думать. Просто движение ради движения.

Собрав сумку, иду в ванную.

Встаю под душ и включаю воду почти на максимум. Горячие, обжигающие струи бьют по плечам, по лицу, смывая больничный запах, запах маминых духов, запах этой бесконечной лжи.

Вода обжигает кожу до красноты, и это единственное, что я сейчас чувствую физически. Это помогает не сойти с ума.

Выхожу из ванной, завернувшись в полотенце. В квартире тихо, но я его чувствую присутствие.

Выдыхаю у самого порога и иду в сторону кухни.

Саша сидит за столом, перед ним остывшая чашка кофе. Он всё ещё в той же рубашке, в которой был в больнице, с ослабленным галстуком. Волосы растрепаны, под глазами залегли глубокие темные тени.

Он встает, когда я появляюсь в дверях. Не бросается навстречу, не пытается обнять.

Мне больно внутри, потому что я привыкла к другому. К его ласке, теплым глазам, к тому, как он целует меня каждый раз, когда приходит домой и уходит…

Но вряд ли я когда-либо смогу его снова подпустить к себе и позволить коснуться.

Саша смотрит куда-то в стену отстраненным взглядом.

— Поговорила с мамой? — голос у него глухой и хриплый.

— Да, — отвечаю коротко.

Он понимает, что подробностей не будет. И не лезет.

В этом мы всегда были похожи — умели чувствовать границы друг друга. Только сейчас эти границы превратились в бетонную стену.

Он молчит несколько секунд, изучая мое лицо.

— Ань… что ты сейчас чувствуешь? — спрашивает осторожно, словно идет по тонкому льду.

Я смотрю на человека, который был моим мужем, моей опорой, моим всем. Смотрю и понимаю, что ненависти нет. Истерики нет. Есть только огромная, черная дыра там, где раньше было мое сердце.

— Я не знаю, Саша, — отвечаю честно, без злобы. — Сейчас у меня в голове только Эмилька. Всё остальное потом.

Он медленно кивает. Не спорит. Не давит. Не просит прощения в сотый раз.

И в этом молчании возникает странное, почти болезненное ощущение, что мы всё ещё понимаем друг друга без слов. Что мы всё ещё умеем быть рядом, даже когда наш мир рухнул.

Я ухожу в спальню, быстро одеваюсь и беру собранную сумку.

Прохожу по коридору к входной двери, хватая ключи с тумбочки.

У самой двери замираю и оборачиваюсь, сердце начинает прыгать по грудине и подпрыгивает к самому горлу.