— Ань, — она резко осекается, и ее теплые глаза покрываются ледяной коркой, — Очевидно, что если мать ребенка умирает от такой болезни, то вероятность большая, что она передается генетически.

— Мам, это не доказано, — вкладываю в свой тон такие же резкие нотки, — Давай не будем сейчас это обсуждать, ладно? Мы нужны Эмильке, но мы обязаны улыбаться и поддерживать ее.

Она отворачивается, будто не согласна с моими словами, но все же больше не спорит. Да и я не пытаюсь ее переубедить.

Нам всем нужно время, чтобы свыкнуться с новой реальностью. Но если быть уж совсем откровенной, то мама не справилась со смертью Лены.

Она была ее первым ребенком, послушная хорошая девочка, отличница. Мама ее обожала, потому что Лена всегда делала так, как нужно было матери.

Я не скажу, что она ее больше любила или как-то баловала. Нет, я тоже чувствовала от мамы и любовь, и ласку, и заботу. Просто…

Я всегда видела, что маме с Леной проще. Они словно на одной языке общались и понимали друг друга по одному лишь взгляду.

Я всегда была другой. Более бойкой, дерзкой и часто протестовала. Мама сначала пыталась меня воспитывать жестко, какими-то не самыми гуманными методами, даже один раз применила ремень.

Но тогда об этом узнал отец и жестко с ней поговорил. Больше на меня никто руку не поднимал. Никогда.

Эмильку забирают на очередные анализы и процедуры, а у меня освобождается лишний час.

Мы выходим с мамой из больницы, под верхнюю одежду забирается неприятный прохладный ветер, отчего я тут же кутаюсь в длинное пальто.

— Ты домой?

— Да.

— Давай я тебя отвезу, мам. Потом по своим делам отъеду и к Эмильке.

— Хорошо, — тут же соглашается и двигается к припаркованной у больницы машины.

Первые несколько километров мы едем в молчании, лишь негромко играет радио на фоне. Я краем глаза вижу, что мама все время ерзает на месте, пытается начать разговор, но никак не соберется.

Поэтому не выдерживаю первой.

— Мам, что такое?

— Ань… Скажи мне…

Почему-то ее паузы заставляют меня нервничать, и даже в какой-то момент становится дурно. Хорошо, что мы останавливаемся на красном свете, пропуская поток машин.

— Саша собирается что-то делать?

Черт. Новая порция боли добит по всему телу. Она же не просто так спрашивает про моего мужа? Конечно, нет.

Но я все равно почему-то решаю играть в роль той, кто не в курсе происходящего.

— А почему Саша что-то должен делать, мам? Он меня поддерживает, Эмильку не бросит никогда, но давай будем честны, она ему никто по крови. Но конечно, он ее любит.

Я коротко бросаю взгляд в ее сторону, чтобы понять реакцию. Но пока не понимаю. Она не подает вида, что знает правду, поэтому я остаюсь в замешательстве.

— Ну да… Просто.

— Что просто, мам? Если ты хочешь что-то сказать, скажи прямо. Ладно?

Спасибо, мои дорогие, что так переживаете за эту историю)

Пока не вышла следующая прода, приглашаю вас в еще одну эмоциональную историю нашего моба)

Развод. Можешь не возвращаться

Работы навалом, командировки – чуть ли не каждую неделю. С одной стороны, можно порадоваться: с каждой успешной сделки мне капает определенный процент от продажи. С другой... к чему все это, если наша с мужем семья постепенно разваливается?! Детей нет, близости нет...

Именно об этом я грустно размышляю, пока еду из аэропорта в такси под дождем по ночному городу. Москва никогда не спит. Множество огней, куда-то спешащих людей, несмотря на непогоду...

Люблю этот город. Вечная гонка огромной столицы нравится мне гораздо больше, чем сонное спокойствие небольшого городка под Смоленском, где я выросла.

Дверь я открываю своим ключом. Замечаю на полу женские туфли: знакомая обувь! Видимо, младшая сестренка сегодня решила навестить нас, не зная, что меня нет.

Я неторопливо снимаю обувь и иду на кухню, где слышатся веселый женский смех и болтовня работающего телевизора. Звякают тарелки. Негромко гудит вытяжка плиты.

Я застываю на пороге, теряя дар речи от представшего передо мной зрелища.

Свят сидит за столом, надев одни лишь трусы, нисколько не стесняясь моей младшей сестры!

А та стоит у плиты в рубашке моего мужа на обнаженное тело, спиной ко мне, и что-то переворачивает лопаткой на сковороде. В одной лишь небрежно застегнутой на пару пуговиц рубашке! Снизу – ничего!

– Ты бы хоть прикрылась, – машинально говорю я, чувствуя, как изнутри накрывает оглушительная мертвая пустота.

Глава 8. Анна

— Ничего, — она резко отворачивается к окну, и лишь по одному ее жесту я понимаю, что мать недоговаривает.

Не берусь ее судить или делать какие-либо выводы… Просто понимаю, что у нее тоже есть, что сказать и что скрывать.

В любой другой день я бы проявила характер, потребовала бы объяснений, но сейчас я ужасно измотана. Внутри слишком много вопросов, а ответы я пока не хочу или не готова услышать.