— Ты жалел об этом? — мой голос звучит ровно, пугающе спокойно. — Только ответь честно, Саш. Ты жалел по-настоящему о том, что предал меня? Или ты просто боялся, что я всё узнаю и выгоню тебя?

Он вздрагивает. Этот вопрос пробивает его насквозь.

Саша открывает рот, но не успевает произнести ни звука.

— Мам…

Слабый, жалобный голосок разрезает повисшее напряжение.

Я мгновенно отворачиваюсь от мужа. Вся моя ледяная броня рассыпается в прах.

Эмилька ворочается на подушке, морщит лобик и медленно открывает глаза. В них стоят слезы.

— Мамочка, — хнычет она, протягивая ко мне худенькую ручку с примотанным катетером. — Больно…

— Я здесь, солнышко, я здесь, — тут же склоняюсь над ней, перехватываю ее здоровую руку и начинаю гладить по волосам. Вся моя ненависть, вся боль отступают на задний план. Сейчас существует только мой ребенок, которому плохо. — Где болит, котенок? Животик?

— Угу, — всхлипывает она, утыкаясь носом мне в живот. — Пить хочу.

Я тянусь к тумбочке за водой, помогаю ей сделать пару глотков, не переставая ласково шептать какие-то глупости, гладить спинку, целовать в макушку.

Краем глаза я вижу Сашу.

Он стоит у стены, словно прибитый гвоздями. И смотрит. Смотрит на то, как его дочь тянется ко мне — не к нему, а ко мне. Смотрит на то, как я ее успокаиваю.

И я вижу, как до него, наконец, доходит весь масштаб катастрофы. В этот момент он понимает, что именно он разрушил своей слабостью. Он понимает, что сейчас, на этой больничной койке, лежит всё, что у него есть.

Эмилька, успокоенная водой и моими поглаживаниями, снова проваливается в тревожный, медикаментозный сон. Я жду еще несколько минут, пока ее дыхание не выравнивается, и только тогда медленно выпрямляюсь.

Я не смотрю на Сашу. У меня нет на него сил.

— Уходи, Саша, — говорю тихо, почти шепотом, чтобы не разбудить дочь. Никаких криков, никаких скандалов. Только бесконечная, глухая усталость.

— Аня…

— Уходи, — повторяю я, все так же не повышая голоса. — Я не могу тебя сейчас видеть. Просто уйди.

Он стоит еще несколько секунд. Я чувствую его отчаяние, его желание остатьс] рядом с нами. Но он понимает, что сейчас любое его слово будет как бензин в огонь.

Саша тяжело выдыхает, кивает, скорее самому себе, чем мне, и молча поворачивается к двери.

Берется за ручку, но дверь внезапно распахивается сама.

На пороге стоит моя мать.

С растрепанными волосами, бледная как полотно, она врывается в палату и замирает, переводя сумасшедший взгляд с Саши на меня.

— Внученька, девочка моя… Ну как же так?

Мои дорогие, спасибо за вашу активность, вы супер!

Приглашаю вас в еще одну эмоциональную историю нашего литмоба)

После развода. Сердце под наркозом

Наш развод прогремел на всю больницу.

Талантливый кардиохирург Александр Воронов изменил кардиологу-жене с дочкой московского светилы, сделал ей ребёнка и уехал строить новую семью и блестящую столичную карьеру.

– Квартиру я оставлю тебе, так что не скандаль. Ты справишься без меня.

Вот и всё, что он сказал, ставя точку в нашем браке.

И я справилась.

Собрала себя по частям, научилась не оглядываться и стала счастливой.

Пять лет спустя судьба снова сталкивает нас в одной больнице, и нам снова приходится работать бок о бок.

– Уверена, Лапина, что тебе не слишком трудно со мной работать? Может, уволишься?

– Не переживай, Воронов. Тебе уже до пенсии недалеко, так что потерплю...

Вот только прошлое не лечится протоколами.

И некоторые ошибки имеют привычку возвращаться – в операционную, в сердце… и в жизнь.

Глава 7. Анна

Мы с Сашей молча переглядываемся, каждый находясь в своих мыслях, но я уверена, что они у нас пересекаются.

Мама словно игнорирует наше присутствие, падая чуть ли не на колени перед больничной койкой Эмильки.

Она и правда без ума от нее… И дело не в том, что она первая и пока еще единственная внучка. Она просто напоминает ей о дочери, которую мама потеряла. Я даже представить не могу, какой уровень боли она испытала, когда мы хоронили Лену.

И честно, представлять и не хочу.

Я вижу как сильно постарела мама, морщины словно стали глубже, лицо более уставшим, а из глаз словно выкачали весь блеск и озорство.

Она прикладывается своей сухой ладонью к маленькой ручке Эмильки, чуть сжимает ее, боясь потревожить сон внучки.

— Мам, — тихо зову ее, — Мам, слышишь? Мы справимся.

Она лишь качает головой, словно звук моей речи сейчас ее раздражает.

Бросаю вновь взгляд на Сашу, он понимает все без слов, лишь коротко кивает и выходит из палаты.

Мама что-то причитает себе под нос, не переставая гладить ручку Эмильки, и делаю еще одну попытку ее позвать.

— Я так и знала, — резко вскидывает на меня заплаканные глаза, — Знала, что так будет.

— Мам, — с шумом выдыхаю, — Не надо.