И, черт возьми, мне нравится, как пахнет этот агрессивный мужчина. Меня до дрожи пугает моя собственная, совершенно неуместная реакция. Я сейчас должна думать исключительно о спасении дочери, а не о дурманящем запахе… чужого мужика. И всё же голову слегка ведет.

— Для своего ребенка я из-под земли достану любые деньги, — чеканю, отодвигаясь от него. — Об этом не переживайте.

— А я и не переживаю. Только вот ребенок-то не ваш, верно? — он бьет словами наотмашь. — А моей внебрачной сестренки? Которую мой идеальный отец нагулял на стороне.

— Хватит! — Громов-старший с яростью ударяет широкой ладонью по столешнице, отчего серебряные приборы жалобно подпрыгивают и со звоном опускаются обратно.

— Мам, и ты будешь просто сидеть и слушать это? — Марк переводит взбешенный взгляд на мать. — Тебе как? Нормально?

Лидия молчит, потупив взгляд, и я лишь замечаю, как ее побелевшие пальцы до хруста нервно теребят тонкий кружевной край салфетки.

— Мам! — рычит Марк.

— Что?! — она вдруг срывается, резко повышая голос и отбрасывая скомканный кусок ткани прямо на стол. — Что ты хочешь сейчас услышать от меня, Марк?! Да, у твоего папы была другая женщина. И да, мы с твоим отцом тогда не жили вместе! Ты был слишком маленьким и ничего этого не помнишь, но мы находились в шаге от того, чтобы развестись. А потом… Я сама отпустила твоего отца к ней, Марк. К этой другой женщине. Но Паша выбрал семью и вернулся. Теперь ты доволен этой правдой?!

— Лида… — Павел Андреевич поспешно вскакивает со своего места и устремляется вслед за женой, которая стремительно удаляется из просторной столовой, на ходу незаметно для всех утирая блеснувшие в уголках глаз слезы.

Мы с Марком остаемся за огромным столом совершенно одни. Он до побеления костяшек сжимает кулаки на столешнице, тяжело дыша, а я напряженно гипнотизирую обои на стене напротив, боясь даже пошевелиться.

— Вы там на улице сказали, что Эмилия… — он делает хриплую паузу, нервно прочищая горло. — Что она дочь вашей сестры и вашего… мужа?

— Да, — я снова горько, безжизненно усмехаюсь. — Узнала я об этом факте уже в больнице, когда у нас взяли генетический материал для анализов. И если бы не этот жуткий случай с болезнью, думаю, я бы так до конца дней и жила в блаженном неведении, как полная дура.

— Это слишком жестоко, Анна.

— М? — я непонимающе поднимаю на него взгляд.

До крови прикусываю губы, чтобы причинить себе физическую боль и хоть немного отвлечься. Только от одной мысли о грязной измене мужа с родной сестрой меня начинает крупно колотить. Эта рана еще слишком свежая, рваная и совершенно незажившая.

— Ваша сестра и ваш муж жестоко с вами поступили.

— Это не ваше дело, Марк, — ощетиниваюсь я, защищая свои руины.

— Не мое, — он медленно кивает, не сводя с меня потемневших глаз. — Но я просто ума не приложу, как вы вообще после этого держитесь на ногах.

— Ради моей дочки, — твердо отвечаю.

Мы снова погружаемся в тяжелое, давящее молчание. Павел Андреевич с женой явно не торопятся возвращаться, давая эмоциям остыть.

Марк тем временем порывисто встает из-за стола и отходит к огромному панорамному окну, выходящему на темный, пугающе тихий лес.

— Я могу увидеть племянницу? — вдруг тихо, без прежней издевки спрашивает он, вглядываясь в темноту за стеклом.

Я задумываюсь на секунду, взвешивая все «за» и «против», но ответить ему не успеваю. Старшие Громовы наконец возвращаются в столовую, нарушая нашу вынужденную уединенность.