Вся эта грязь… Предательство Саши, ложь сестры, молчание матери — всё это сейчас кажется таким мелким. Ничтожным. Впервые за этот бесконечный, адский день я думаю не о том, как мне больно от измены мужа.

Я думаю о том, что этот ребенок — мой ребенок — может быть серьезно болен. Что эта проклятая болезнь, сожравшая Лену, могла дотянуться и до неё.

И этот первобытный, липкий страх за жизнь дочери оказывается в тысячу раз страшнее всего остального.

Я сижу так, замерев и вслушиваясь в её тихое дыхание, когда в кармане вибрирует телефон.

Осторожно, чтобы не разбудить Эмильку, достаю мобильный. Экран светится уведомлением.

Сообщение от незнакомого номера.

Я смахиваю блокировку, открываю текст и чувствую, как земля уходит из-под ног:

«Вы Анна? Я знаю кое-что о вашей сестре. Нам нужно поговорить».

Мои прекрасные читатели, приглашаю вас в яркую и эмоциональную историю нашего литмоба)

Развод. Без памяти в тебя влюбленный

- Милый, я уже устала скрываться! Когда ты уже с ней разведешься?

- Малыш, я тебе объяснял, что сейчас никак не могу развестись. Для моей карьеры это большое и черное пятно, придется потерпеть. Нам ведь и так хорошо вместе.

Даня тянет Вику на себя, опрокидывает на кровать, и припадает губами к плечу моей младшей сестры.

Хочу уже войти, и закончить всю эту грязь, потому что сил моих больше нет смотреть на это предательство, как вдруг Вика произносит слова, которые буквально меня убивают.

- Дань, я не понимаю тебя! Я красивее, умнее, ребеночка твоего ношу под сердцем, а Лерка даже забеременеть не смогла. Чего ты с ней носишься? Разведись, и скажи, что она пустая. Что наследника подарить не смогла, вот тебе и объяснение. Тебя поймут. Ты красивый, успешный мужчина, которому нужны дети. Или ты хочешь, чтобы наш малыш родился и рос без отца?

Глава 10. Анна

Я не сплю всю ночь.

Точнее, я проваливаюсь в какую-то тяжелую, липкую дрему, сидя на неудобном больничном стуле рядом с кроватью Эмильки, но стоящим сном это назвать нельзя.

Дочка спит беспокойно, часто ворочается, хнычет во сне и несколько раз за ночь зовет меня. Каждый раз я вздрагиваю, беру её за руку, глажу по горячему лобику и шепчу, что мама рядом.

Утро за окном расцветает серое, мутное, под стать моему состоянию.

Когда за окном начинает светать, а Эмилька засыпает чуть крепче, я тихонько выскальзываю из палаты и иду по пустому коридору в туалет. Включаю ледяную воду, долго умываюсь, пытаясь смыть с себя остатки этого бесконечного кошмара.

Поднимаю взгляд на зеркало над раковиной и почти не узнаю женщину, которая смотрит на меня оттуда.

Бледная кожа, глубокие тени под покрасневшими глазами, спутанные волосы, собранные в небрежный пучок. Из меня словно выкачали всю жизнь.

Возвращаюсь к палате и замираю на месте.

У двери стоит Саша.

Без предупреждения. Без звонков.

Он просто стоит там, привалившись плечом к стене, в свежей рубашке, но с таким же помятым, измученным лицом, как у меня. В руках у него небольшой бумажный пакет.

Я вижу горлышко любимого клубничного йогурта Эмильки и краешек новой яркой раскраски с наклейками. Никаких дурацких букетов или неуместных игрушек размером с медведя. Он принес именно то, что ей сейчас нужно.

Потому что он слишком хорошо знает свою дочь. Свою родную дочь.

Мы смотрим друг на друга несколько долгих секунд. Между нами висит затаивается какая-то ненужная, но в то же время спасительная, пауза.

— Можно? — спрашивает он тихо, почти одними губами.

Внутри всё сжимается в колючий еж.

Я хочу сказать «нет». Хочу прогнать его, сказать, что он потерял право здесь находиться после того, что натворил.

Я уже открываю рот, чтобы хлестнуть его отказом, но в этот момент из-за приоткрытой двери палаты раздается слабый, сонный голосок:

— Папа?

Она услышала.

Я зажмуриваюсь на секунду, проглатывая свою боль и ущемленную гордость, и молча отступаю в сторону, пропуская его внутрь.

Следующие полчаса мы проводим у её кровати. Сидим с двух сторон, как делали это сотни раз до этого.

Эмилька посередине — слабая, бледная, но абсолютно счастливая от того, что мы оба здесь.

Саша достает йогурт, помогает ей вставить трубочку. Показывает раскраску, и она слабо улыбается, рассматривая наклейки. Мы разговариваем с ней, отвечаем на её вопросы о том, когда мы поедем домой, и обещаем, что скоро.

Мы играем роль нормальных родителей.

В какой-то момент Эмилька спрашивает про своего плюшевого зайца, и мы оба одновременно подаемся вперед:

— Он в сумке… — начинаем говорить синхронно и тут же осекаемся.

Наши взгляды пересекаются над кроватью ребенка. И в эту долю секунды становится так невыносимо больно от того, что мы всё ещё умеем быть командой.