— Вам просто хочется думать, что вы её любите, — бросаю через плечо, хватаясь за холодную ручку двери. — Но по-настоящему вы любили и любите только Лену. Хорошего вам вечера.

Громко захлопываю за собой тяжелую дверь, аж эхо разносится по подъезду, и на мгновение бессильно прислоняюсь к ней спиной, шумно выдыхая скопившийся в легких воздух.

Теща мне не помощник. Из этой ямы мне придется выбираться в одиночку. Я должен сам, чего бы мне это ни стоило, вернуть и заново завоевать мою Анюту.

Простите за задержку, мои хорошие) случился форс-мажор, и пришлось срочно уехать. Сейчас вернулась и все будет выходить по графику!

Глава 17. Анна

— Вы меня преследуете? — вырывается у меня прежде, чем я успеваю прикусить язык. Голос звучит резче, чем хотелось бы, но нервы натянуты до предела.

Я никак не ожидаю с самого промозглого утра увидеть у дверей детской больницы биологического отца Лены. Но он здесь, стоит на пронизывающем ветру, и это совершенно сбивает меня с толку.

Мне даже не приходит в голову банально поздороваться, проявить хоть каплю уважения к его возрасту или просто вспомнить о том, как принято вести себя в приличном обществе. Сейчас в моей голове бьется только одна пульсирующая мысль об Эмильке, и я совсем не думаю о манерах.

— Анечка, вы меня простите, — он виновато опускает плечи. — Я, наверное, покажусь вам слишком настойчивым.

— Это так и есть, — хмуро отзываюсь я, сводя брови к переносице, и почти враждебно оглядываю его безупречный внешний вид.

Я никогда не была сильна в том, чтобы определять банковские счета мужчин по их одежде, но тут даже такой дилетант, как я, прекрасно видит, что Громов далеко не бедный человек. На парковке за его спиной поблескивает машина представительского класса, на нем дорогое кашемировое пальто, идеально выглаженные по стрелочкам брюки благородного серого цвета, а чего стоит один только блеск безупречно начищенных туфель…

Я бы могла прямо сейчас попросить его о любой помощи для Эмильки. Уверена, он бы не отказал. Не посчитайте меня гордой идиоткой, но почему-то язык не поворачивается это сделать, даже ради дочки. Словно, попросив его, я переступлю тот невидимый порог, за который переступать категорически нельзя. И дальше всё станет только запутаннее и сложнее.

Хотя, казалось бы, куда уж еще сложнее…

— Простите, — он интуитивно делает шаг назад, словно физически показывая мне, что дает то личное пространство, о котором я прошу. — Я просто извелся весь, волновался, что отправил вам вчера эти сообщения. Всю ночь думал… Не должен я был таким образом всё на вас вываливать.

— Ну, что сделано, то сделано, — стараюсь произнести это равнодушно, хотя внутри, в районе грудной клетки, зияет огромная, саднящая дыра.

И кажется, цепкий взгляд Громова смотрит прямо туда, словно насквозь просвечивая меня.

— Я еще не говорила Эмилии о вас. Не думаю, что сейчас подходящее время, — вновь начинаю, не дожидаясь, пока он заговорит. — Но… если вам действительно интересно, то можете пройтись со мной до ее лечащего врача. Он хотел серьезно поговорить, а я… — голос предательски дрожит, я нервно прокашливаюсь, опуская на секунду глаза вниз.

Господи, какие же у меня грязные сапоги на фоне его идеальной обуви! Нужно срочно почистить!

— Анна? — мягко, но настойчиво напоминает о себе Павел Андреевич, и я рывком возвращаюсь в пугающую реальность.

— Да-да, простите. Просто… я не могу слушать все это одна. Мне очень нужна поддержка.

Ну вот, я это сказала вслух. И оказалось, вовсе не так страшно признаваться чужому человеку в том, что ты в чем-то отчаянно нуждаешься… Хотя колени под пальто предательски подрагивают от страха перед тем, что скажет доктор.

Мужчина как-то по-отечески, ободряюще улыбается, вновь сокращает дистанцию и, невесомо укладывая свою большую теплую ладонь мне на поясницу, мягко подталкивает к лестнице, ведущей в пропахшие хлоркой коридоры отделения.

Мы проводим бесконечные минут сорок в душном кабинете врача. Павел Андреевич берет инициативу в свои руки и задает прямые, четкие, лишенные эмоций вопросы. Он совершенно не тушуется перед сложными медицинскими терминами, ведет себя крайне собранно, сдержанно и местами даже пугающе профессионально.

Возможно, он тоже как-то связан с медициной, хотя… Откуда мне знать? Я ведь ничегошеньки о нем не знаю, кроме того факта, что он — биологический отец моей умершей сестры.

— Если честно, я и половины из того, что он сейчас говорил, не поняла. В ушах только белый шум…

Мы выходим в гудящий от голосов больничный коридор. У меня подкашиваются ноги, и я тяжело прислоняюсь лопатками к прохладной крашеной стене, дрожащими пальцами тут же доставая бутылку воды из сумочки. Делаю жадные глотки, пытаясь протолкнуть ком в горле, пока Павел Андреевич украдкой поглядывает на свои наручные часы.

Торопится… А я, со своими проблемами, его задерживаю.