Я переступаю порог, и в нос тут же ударяет тяжелый, удушливый запах медикаментов — корвалол, пустырник, какие-то сердечные капли. Аня говорила, что её мама в последнее время сильно мучилась с давлением, и сейчас этот запах буквально кричит об её одиночестве и надломе.

— Чай будешь? Или, может, голоден? — глухо спрашивает она, не глядя на меня.

— Нет, Татьяна Макаровна, спасибо. Я пришел к вам за советом.

— Вот как… — её седые брови медленно ползут вверх. — Надо же, удивил. Чем же я могу тебе помочь, Саша?

— Аня меня не подпускает к себе, — простодушно пожимаю плечами и устало, до боли прикрываю глаза.

Внутри в это время бушует самая настоящая, разрывающая на части агония. Я прекрасно понимаю, что не имею никакого морального права на эту боль, ведь я сам, своими руками разрушил всё до основания. Сам во всем виноват. И тем не менее, в груди всё болезненно сжимается, пульсируя горячей раной.

Я ужасно, до дрожи в поджилках боюсь окончательно потерять жену. И вовсе не потому, что я просто привык к ней или мне удобно иметь под боком верную женщину, нет. Я люблю её. Люблю до безумия, а себя — искренне, глубоко ненавижу. Потому что если бы не моя чертова жалость к Лене в тот злополучный вечер… Если бы не та проклятая ночь, мне никогда бы не пришлось так мерзко врать любимой женщине, смотря ей прямо в глаза и задыхаясь от собственного лицемерия.

Я даже примерять на себя не хочу, чтобы со мной было, если бы Анютка поступила со мной так же грязно, как я с ней… Да я бы точно этого не пережил. Сдох бы на месте от ревности и боли.

— Она гордая, — Татьяна Макаровна тяжело, со свистом вздыхает, устало прислоняясь спиной к оклеенной старыми обоями стене. — В этом их главное отличие всегда и было с Леночкой…

— Прошу вас, не надо! — чуть грубо, резко прерываю её, чувствуя, как стремительно теряю контроль над собой.

Я ведь всегда видел, с самого начала, что их мать любила старшую дочь намного сильнее. Или, может, не сильнее, а просто Лена была ей понятнее, ближе. И я видел, как Аньку эта тихая несправедливость ранила глубоко в сердце. Но она всегда молчала. Терпела, сжав зубы, и никогда не жаловалась. Не знаю, почему. Наверное, ей так было проще защитить себя от лишней боли.

— Я что, уже не могу вспомнить свою погибшую дочь?! — в голосе тещи вспыхивает обида.

— Можете, — сквозь плотно сжатые зубы шумно выдыхаю я, стараясь сдержать рвущийся наружу рык. — Но сейчас я пришел говорить об Ане. Потому что я её теряю, понимаете?! Мне дышать без неё больно… Она не собирается меня прощать, и я прекрасно понимаю, что она имеет на это полное право. Но как мне жить без неё, Татьяна Макаровна? Подскажите, как?

— Не знаю, — равнодушно, с какой-то горькой издевкой усмехается она. — Аня всегда была тяжелой… во всех смыслах, Саша. Мне с ней и в детстве-то было нелегко: она постоянно упрямилась, вечно вставала в позу, бунтовала и пыталась мне что-то доказать. Поэтому, если она сейчас что-то для себя решила, никто в этом мире её уже не переубедит.

— И все же… Вы ведь прекрасно знаете, что я никогда не любил Лену. Как друга, как близкого человека — да, но как женщину — никогда. Она делилась с вами, я знаю это наверняка, вы ведь были так близки. Поговорите с Аней по душам, пожалуйста! По-человечески, как мама с дочкой. Ей сейчас тоже безумно непросто… Вы ей нужны. Расскажите ей то, что сами знаете про нас с Леной. Объясните ей…

— А что именно я знаю про вас?! — тут же хищно огрызается она, и в её глазах вспыхивает злой огонек. — Что моя Леночка была в тебя безумно, до одури влюблена, а ты цинично выбрал другую?! У Ани всегда было полно поклонников, она яркая, заметная, крутила мужиками как хотела! Она могла бы найти себе кого угодно, устроить жизнь в шоколаде. А вот Лена — нет… Она ведь ждала тебя до самого конца своих дней, Саша. Надеялась и верила, что ты одумаешься и придешь к ней. Ты обязан был выбрать мою старшую дочь! Она в тебе нуждалась, а ты её предал!

И в эту секунду я отчетливо понимаю, каким же дураком я был, что вообще пришел сюда. Почему-то мне, наивному, казалось, что Татьяна Макаровна в глубине своей иссушенной горем души всё же найдет хоть каплю искренней любви к Ане. Но нет… Ошибся.

Она, блядь, без остановки думает только о мертвой Лене. Живет только ей одной, напрочь наплевав на живую дочь.

А меня это уже просто допекло, заебало до крайности. Потому что после той проклятой ночи на меня словно нацепили тугую удавку и теперь с садистским удовольствием контролируют каждый мой шаг. Сначала это делала сама Лена своими манипуляциями, теперь — безумная теща. Они обе в упор не видят и не хотят понимать, как сильно я на самом деле люблю свою Анюту. И каким куском дерьма я сам себя чувствую каждую долгую секунду.

— Я поехал, — отчеканиваю, делая шаг назад, к спасительной двери. — Мне искренне жаль, Татьяна Макаровна, что вы так и не смогли полюбить Аню. Вы чудовищно, подло несправедливы к ней.

— Я люблю свою дочь! — летит мне вдогонку её истеричный выкрик.