— Анна, послушайте меня внимательно, — его тон становится по-деловому жестким. — У меня есть очень хороший знакомый в Израиле, светило в этой области. Я готов прямо сейчас с ним переговорить о срочном переводе Эмилии туда. Вы поедете с ней, как ее законная мать и опекун. О финансах даже не переживайте, я полностью возьму на себя все расходы и улажу этот момент.

Я едва не давлюсь водой.

— Подождите, вы слишком форсируете события, Павел Андреевич. Я просто позвала вас с собой, чтобы вы из первых уст услышали от профессионала о точном диагнозе вашей… внучки. Но если вы вдруг подумали, что я это сделала специально, чтобы как-то вас разжалобить или финансово обязать, то мы с вами абсолютно не так друг друга поняли!

— Нет, Анна. Ни в коем случае! — он тут же примирительно поднимает ладони вверх, словно сдаваясь. — Просто здесь процесс лечения искусственно затягивают квотами, эта неповоротливая бюрократическая машина не дает возможности врачам принимать жизненно важные решения быстро. А время идет, неумолимо идет… Врач же только что прямо намекнул, что мы теряем драгоценные месяцы, пока собираем все эти бесконечные справки и документы. Я готов задействовать все свои связи, ускорить этот процесс и помочь вам… Помочь моей внучке. Помочь Эмильке.

Слова застревают в горле. Почему-то впервые за долгое время мне совершенно нечего ответить. Я смотрю на этого решительного, чужого, но вдруг ставшего таким необходимым человека и просто беззвучно открываю и закрываю рот, словно выброшенная на сухой берег рыба.

Эта оцепенелая тишина длится ровно до тех пор, пока больничный гул не разрезает пронзительный, озлобленный крик сбоку. И в этом визгливом, полном яда голосе я с пугающей легкостью узнаю свою родную мать.

Дорогие читатели, спешу поделиться новостью.

Мы с коллегами совсем скоро запускаем новый литмоб "Терпи мои измены".

Вас ждет взрыв эмоций с первых строк, яркие герои и незабываемые сюжеты.

Обратный отчет 48 часов. Уже совсем скоро, следите за информацией в блогах!)

Не пугайтесь такого названия... Героини не дадут себя в обиду!

Глава 18. Анна

— Танюша…

Я еще не успеваю даже рта раскрыть, чтобы ответить матери, как Громов первым вступает в диалог.

Его низкий голос звучит до странности ласково и обволакивающе, словно его совершенно не смущает то, что мама истерично кричит на весь больничный коридор.

На нас оборачиваются случайные прохожие и медсестры. Я мгновенно заливаюсь ярко-алой краской жгучего стыда, физически чувствуя, как горячие пятна расползаются сначала по лицу, а затем предательски опускаются к шее, обжигая кожу.

— Не смей! — она с ненавистью тычет в него дрожащим указательным пальцем. — Не смей меня так называть!

Громов лишь сдержанно пожимает широкими плечами и горько, надломлено усмехается.

Из его исповеди тогда в кафе я поняла, что мама скрыла от него Лену. Он не знал о существовании собственной дочки почти всю жизнь!

По логике вещей, это он должен сейчас рвать и метать, злиться и требовать ответов. Но я впервые вижу мужчину, чье лицо не выражает ни капли оскорбленной гордости.

Он опечален, но чем-то глубоким, затаенным… Тем, чего понять и разгадать я пока не в силах. Лишь отчетливо вижу глухую, многолетнюю тоску в его потемневших глазах. А вот мама, напротив, ослеплена: она не замечает вокруг абсолютно ничего, кроме своей собственной, эгоистичной боли.

К Павлу Андреевичу она больше не обращается, тотально игнорируя сам факт его присутствия. Теперь весь шквал ее гнева обрушивается исключительно в мою сторону. Под этим тяжелым взглядом я инстинктивно сжимаюсь в комок, словно готовясь принять на себя сокрушительную ударную волну чужой злости.

— Аня, как ты могла? — шипит она, чеканя каждое слово. — Как ты могла позволить этому человеку приблизиться к моей внучке?

Она нарочито, с нажимом выделяет местоимение, грубо подчеркивая, что в жизни Эмилии у нее куда более весомые права, чем у меня. И это бьет наотмашь, задевая за живое.

— Я сам нашел и связался с Анной, Таня, — как-то по-отечески, заслоняя меня собой, ровно произносит Павел.

— Аня, ты меня слышишь?! — рявкает мать, даже не глянув на него.

— Слышу, мам… — даже собственный голос узнать не могу: он надтреснут, жалок и готов вот-вот сломаться окончательно, сорвавшись на всхлип.

Я никогда не считала нашу семью образцово-показательной и супер крепкой. Порой мне даже казалось, что мы далеко не самые дружные, но при этом я всегда, каждую секунду своей жизни, чувствовала за спиной невидимую опору. Я свято верила, что в трудную минуту могу безоговорочно положиться на этих людей.

Как же я ошибалась. Я жила в сладких иллюзиях, теперь я это признаю. Просто мне слишком долго была недоступна та уродливая правда, которую, как оказалось, знали все вокруг.

Теперь мне кажется, что вся наша семья — насквозь гнилая и дрянная, построенная на лжи… И от этого осознания становится еще невыносимее.