— И?! — она воинственно упирает руки в бока, всем своим видом ожидая, что я прямо сейчас начну перед ней лебезить и оправдываться.

Но разве я должна? За что?

— Лена сама хотела, чтобы Павел связался со мной после ее смерти, — тихо, но твердо произношу я. — И она очень хотела, чтобы он познакомился с ее… — в горле встает колючий ком, и я никак не могу заставить себя выговорить слово «дочкой». — С Эмилькой.

— Чушь! — она выплевывает это слово с такой концентрированной желчью, будто и правда не может поверить, что ее идеальная, любимая Лена могла так с ней поступить.

Вот я… Аня. Да. В ее глазах я запросто могла предать, а Лена — никогда. Как жаль, что мама так многого не знает об этой жизни. Впрочем, я теперь тоже не чувствую себя самым осведомленным человеком в этой извращенной семейной драме.

— Таня, — Громов произносит ее имя уже с ощутимым нажимом, но все еще изо всех сил старается оставаться деликатным. — Я был с Леной рядом все то время, пока она болела. Она сама не хотела, чтобы ты об этом знала. И она лично просила меня молчать.

— Вы врете! — мамина нижняя губа вдруг начинает мелко, жалко дрожать. — Вы все врете! Ты пришел, чтобы отобрать у меня внучку, да?! Отомстить за то, что я когда-то не сказала тебе о дочери?! Так ты ее не заслужил, Громов! Ни дочери, ни внучки!

Кажется, этими жестокими словами она бьет по самому незащищенному, больному месту Павла Андреевича. Мягкий, уступчивый мужчина, который только что всеми силами держал нейтралитет, в одно мгновение бесследно исчезает.

Теперь перед нами стоит очень серьезный, властный и решительно настроенный хищник. Сразу видно, что такой человек точно умеет зарабатывать большие деньги и жестко вести любые переговоры.

— Ты забываешься, Таня. — Его голос отдает металлом. — Конечно, твой гнев по-своему оправдан, но зачем ты унижаешь свою собственную дочь при мне? — он выразительно оглядывает замерший коридор. — Да еще и при всей больнице!

— Убирайся вон! — визжит она.

Мать абсолютно глуха к его доводам. И я с ужасом понимаю, что если они продолжат разговор в таком агрессивном ключе, все зайдет слишком далеко, и последствия будут необратимыми.

Я медленно протягиваю руку и осторожно касаюсь напряженного локтя Громова, одним отчаянным взглядом умоляя его больше ей не отвечать.

— Прошу вас, Павел Андреевич, не нужно… — шепчу я.

Жесткость в его глазах мгновенно тускнеет, сменяясь усталостью, но уголки губ дропают в легкой, ободряющей полуулыбке.

— Позвоните мне, Аня, — тихо просит он. — Я бы очень хотел вам помочь.

— Хорошо.

Громов разворачивается и чеканным шагом уходит прочь. Я тут же, забыв обо всем, подбегаю к маме. В тот самый момент, когда я вижу настоящие, горькие слезы в ее глазах, мои руки непроизвольно поднимаются, чтобы крепко ее обнять, прижать к себе и успокоить.

В конце концов, помимо прочего, она не просто моя мать — она сейчас донельзя уязвимая, обиженная женщина. Женщина, которая когда-то до безумия любила этого человека…

Только вот мое искреннее сочувствие и робкая поддержка ей совершенно не нужны. Более того, она грубо, с силой скидывает мои руки со своих плеч, чуть ли не брезгливо морщась от прикосновения.

А в следующую секунду ее сухая ладонь с оглушительным звоном обрушивается на мою щеку.

Я замираю, оглушенная не столько физической болью, сколько шоком. До меня медленно, пугающе ярко доходит осознание, что моя собственная мать только что меня ударила… Ударила наотмашь. При десятках посторонних людей. Меня… Свою взрослую, растоптанную горем дочь.

Глава 19. Анна

В тот самый миг, когда мать подняла на меня руку, внутри всё с оглушительным треском оборвалось.

Я физически услышала этот мерзкий щелчок — будто сломалась последняя хрупкая опора, державшая меня на плаву. А дальше — лишь мутная, злая пелена перед глазами.

Я не проронила ни звука. Даже не взглянула на нее больше. Просто молча обошла стороной, бросив через плечо ледяное, чтобы ноги ее больше не было в этой больнице. Она кричала мне в спину, срывая голос, что я не имею права, что это ее родная внучка, а я — никто…

Никто? Серьезно?

Только сейчас я вдруг замечаю, что спустя почти пять часов после той сцены руки наконец перестают крупно дрожать. Но внутри всё еще мелко вибрирует от нервного истощения. Сглатываю вязкий, горький ком, в сотый раз бросаю потухший взгляд на экран телефона и гоняю по кругу одни и те же мысли. Окончательно срывает тормоза в тот момент, когда щека вдруг начинает гореть фантомной болью от пощечины, а в глазах обжигающе вспыхивают слезы бессилия.

Жму на вызов.

— Аня? — голос Громова звучит поразительно ровно. Он берет трубку почти моментально, а у меня в голове бьется лишь одна мысль: слава богу, он не видел этого унизительного финала. — Что-то случилось?