Комната была небольшая, но чистая. Беленые стены, образ в углу с лампадкой, широкий стол, накрытый свежей скатертью. На столе стоял самовар, чашки, баранки в миске и мёд. На двух выходящих во двор окнах висели чистые, накрахмаленные занавески с затейливым узором.

За столом сидели двое мужчин и при нашем появлении разом поднялись. Выглядели они так, как и должны были в моем представлении выглядеть купцы: бородатые, дородные. Один постарше, с проседью в бороде. Другой помоложе и порыжее.

Старший шагнул вперёд и поклонился.

— Мария Дмитриевна, — произнёс он густым басом. — Милости просим. Не побрезгуйте нашим угощением.

Я не отказалась, разумеется. Хотя после тряской дороги утренний завтрак стоял в животе комом и есть не хотелось вовсе. Но чай и угощение — это ведь не про еду. Это ритуал. Сесть за стол, принять хлеб-соль, показать уважение.

Это относилось в равной степени и к XXI веку, и к XIX.

Поэтому я опустилась на широкую лавку, и Пётр Ильич сел рядом со мной. Старший Мохначёв — его, как я вскоре выяснила, звали Савватий Прокофьич — сам налил мне чаю и пододвинул мёд. Младший — Тихон Прокофьич — молчал и поглядывал то на меня, то на брата.

Сперва говорили ни о чём. О дороге и погоде. Потом осторожно перешли к губернатору.

— Как здоровье его превосходительства, Мария Дмитриевна? — спросил Савватий с глубоким уважением в голосе. — Дошли до нас слухи, что Владимир Сергеевич в Петербурге задержались...

Ого! Купец оказался деликатен, как дипломат.

— Владимир Сергеевич бодр духом и надеется на скорое возвращение, — ответила я так же дипломатично.

Савватий Прокофьич кивнул, отпил чаю и произнёс, глядя в чашку.

— Дай-то Бог. Мы за Владимира Сергеевича завсегда свечку ставим. Справедливый человек. При нём торговать можно было.

— Я слышала, что с ярмаркой нынче непросто, — ухватилась я за его последние слова, расценив их как сигнал, что со вступительной частью можно заканчивать.

Братья быстро переглянулись.

— Непросто, Мария Дмитриевна, — осторожно начал Савватий. — Мы бы и рады, да... условия нынче переменились.

Он замолчал, подбирая слова.

— Новые сборы, ваше превосходительство, — торопливо сказал младший брат, пока старший размышлял.

— А ну, цыц, Тишка! — прикрикнул на него Савватий.

И несмотря на то что оба были уже взрослыми, бородатыми мужиками, Тихон послушно умолк, еще и бросил на брата виноватый взгляд.

Савватий помолчал, погладил бороду и заговорил.

— Мы люди торговые, Мария Дмитриевна. Нам бы торговать тихо-мирно, и чтобы никому поперёк дороги не вставать. При Владимире Сергеевиче, дай Бог здоровья, порядок был. Сборы известные, места распределены по справедливости, и каждый знал, чего ждать. А нынче...

Он опять замолчал и посмотрел на Петра Ильича. Исправник едва заметно кивнул: мол, говори, не бойся.

— Нынче сборы такие, что торговать себе в убыток, — решился Савватий. — Мы сукном торгуем, Мария Дмитриевна. Товар не дешёвый, но и не золотой. Расходов немало. А ежели ещё и за место втрое платить, да за каждый воз, да за право торговли особо... Какой же тут прибыток?

Он с досадой махнул рукой.

— И ведь не в том беда, что дорого, — продолжал Савватий, понизив голос. — Дорого — это ещё полгоря. Беда в том, что... — он запнулся и снова погладил бороду.

— Что не для всех одинаково? — подсказала я.

Младший брат вскинул голову. Старший посмотрел на меня долгим взглядом. В глазах его мелькнуло что-то, похожее на уважение. Или на облегчение, что не пришлось произносить это самому.

Савватий кивнул.

— Приехали другие люди, со стороны. Никто их здесь прежде не видал. Места заняли лучшие. А платят ли столько же, сколько с нас требуют... — он развёл руками.

— И ведь что обидно, Мария Дмитриевна, — не выдержал Тихон, и на этот раз старший брат его не остановил. — Мало того что чужие, так ведь нерусские вовсе! Немчура какая-то да хранцузы, прости Господи. Сукно везут дрянное, на наши морозы не годится. А им — пожалуйте, торговые места в первом ряду!

Савватий крякнул, давая понять, что брат наговорил лишнего, но Тихон уже закусил удила.

— Наше-то сукно, Мария Дмитриевна, своё, честное! Мужики его знают, какой год берут. А немец чего привёз? Тряпку, которая к Рождеству расползётся!

— Тишка, — негромко сказал Савватий.

Тихон умолк. Но щёки у него пылали, и борода тряслась от возмущения.

Занятно. Выходит, исполняющий обязанности не просто запустил на ярмарку своих людей. Он запустил иностранных торговцев, оттеснив русских купцов. И дал им лучшие места.

Нехорошо, господин Залесский. Нехорошо. Даже не с точки зрения закона, с точки зрения приличий. Родину надо любить. Или хотя бы делать вид.

— Савватий Прокофьич, а сколько всего купцов торговало на ярмарке при Владимире Сергеевиче?

Мужик задумался.

— В прошлом году... человек тридцать пять было. Это тех, что с возами. А мелких торговцев, с лотками да коробами — ещё столько же.