Я пролистала прошение до конца и увидела, что за ним шёл ещё один документ. Плотный лист с гербовой печатью и витиеватым заголовком: «Указ Святейшего Правительствующего Синода о расторжении брака Астаховой Аглаи Сергеевны с отставным полковником Тучковым Иваном Николаевичем».

Датирован 1860 годом.

Прошение подано в 1854-м. Указ издан в 1860-м. Шесть лет длилась бюрократическая волокита, и Синод рассматривал дело, пока не вынес решение. Спустя одиннадцать лет «брака» Аглая получила свободу.

К тому году закончилась Крымская война, с которой Владимир Сергеевич вернулся героем. Быть может, он замолвил слово, потому Синод и разрешил развод.

Впрочем, циничная часть меня думала, кто к 1860-му супругу Аглаи было уже за семьдесят. Недолго оставалось ждать и так.

Представляю, какой фурор произвела сперва подача прошения, а затем и все унизительные процедуры, связанные с разводом, через которые пришлось пройти Аглае с супругом. Верно, кумушки в салонах и гостиных не умолкали месяцами.

Неудивительно, что Аглая вцепилась в дом брата и не отпускает.

Я сложила бумаги обратно в шкатулку, перевязала лентой и убрала в ящик. Затем задула свечу и вышла из кабинета, заперев дверь.

Утро началось с Дуняши, которая тихо вошла и отдёрнула штору, пустив в спальню серый свет.

— Барыня, пора вставать. Как почивали?

Почивала я скверно, если честно. Полночи ворочалась, думая об Аглае, о Тучкове, о подпиленной оси, о купцах и о ярмарке. А когда всё-таки уснула, мне приснился мой бывший завод, на котором случилась авария. Я проснулась в холодном поту и не сразу вспомнила, где нахожусь.

— Замечательно, — ответила я и лживо улыбнулась.

Авдотья помогла мне умыться. Пока она возилась с полотенцем, я сказала как бы между прочим.

— Дуняша, мне нужно сегодня нанести визит купечеству. Подбери что-нибудь подходящее.

Горничная на секунду замерла, потом кивнула и полезла в гардероб. Я с облегчением выдохнула, потому что понятия не имела, что именно полагается надевать жене губернатора для поездки к купцам. Всё, что я знала о моде девятнадцатого века, помещалось в одно слово: корсет.

Дуняша между тем оказалась на высоте. Она вытащила тёмно-синее шерстяное платье строгого покроя с высоким воротником и узкими рукавами, чёрную шляпку без лишних украшений и перчатки. К ним добавила тёплую накидку: осень всё-таки.

— Вот это подойдёт, барыня, — сказала она, разложив всё на кровати.

Одевание затянулось на полчаса. Рубашки, панталоны, корсет, нижние юбки, верхняя блуза, юбка платья, вверх платья... Как бы мне облегчить эту тягостную процедуру? Может, перешить панталоны и велеть по моим лекалам изготовить новые? Или придумать шнуровку корсета на груди, чтобы я могла одеваться самостоятельно? Всё же зависимость от Дуняши меня тяготила, я к такому не привыкла.

Волосы мне Дуняша уложила в тугой узел, к которому я для примерки приколола шляпку шпильками. Получилось неплохо: широкие поля почти скрыли синяк на лбу.

Я спустилась к завтраку, и вновь Аглая уже сидела за столом.

— Вы здесь, Мария Дмитриевна? Что-то зачастили. Прежде вы завтракали у себя.

— И вам доброе утро, Аглая Сергеевна, — безмятежно улыбнулась я.

— И одеты вы так, будто собрались куда-то, — заметила золовка, оглядывая моё платье.

— Я и собралась. К купцам, я вам говорила.

— Значит, решения своего вы не изменили. Весьма печально. Я бы всё же хотела заметить...

Её реплику прервал появившийся в столовой Андрей. Он подошёл ко мне, поклонился и поцеловал руку.

— Доброе утро, Мария Дмитриевна.

Потом поклонился тётке и молча сел на своё место. За ним появилась и Лиза с припухшими после вчерашнего глазами. Подошла, сделала книксен, взяла мою руку, коснулась губами.

— Доброе утро, матушка.

Она села подальше от Андрея, и я заметила, что они даже не взглянули друг на друга.

Утренний ритуал с непременным целованием руки казался мне ещё одной дикостью, но я понимала, что таковы законы времени, и изменить всё и сразу я не смогу.

К моему удивлению, к завтраку присоединились ещё двое. Хорошо, что за минувший день я успела немного разобраться в составе большой семьи Астаховых и поняла, что в столовую вошли гувернантка Елизаветы и наставник Андрея, Николай Петрович.

Мадемуазель Бланш оказалась молодой, светловолосой женщиной лет тридцати. Она носила простое тёмно-зелёное платье и укладывала волосы в гладкий пучок без единой выбившийся пряди. Лицо у неё было бледным, почти прозрачным, как и глаза: светло-голубые, они казались бесцветными.

Наставник Андрея мне понравился больше: сухой, подтянутый мужчина лет сорока, коротко стриженный и гладковыбритый. Держался он необыкновенно прямо, угадывалась военная выправка.