Тёмные волосы, тронутые сединой на висках. Прямой нос. Глубоко посаженные глаза: на портрете они казались почти чёрными. Парадный мундир с орденами. Андрей был похож на отца, поняла я. Скулами, твёрдой линией подбородка. Даже взглядом. Верно, мальчишка старательно подражал родителю.

— Ну здравствуйте, Владимир Сергеевич, — прошептала я. — Будем знакомы.

Через несколько минут я отвернулась от портрета и вернулась к столу. В кабинете царил беспорядок, который слабо в моём представлении вязался с образом Владимира, что сложился у меня в голове на основании услышанного о нём. Я была уверена, что такой человек, как он, не терпел небрежности и неаккуратности, и дела свои держал в порядке.

Разбросанные бумаги, криво стоящие книги на полках и прочие мелочи навевали мысли об обыске. Здесь побывали чужие, они же и оставили этот беспорядок.

Но нынче бумаги по губернии, из-за которых и был устроен обыск, меня не интересовали. Сперва я хотела разобраться в семейных документах. Я искала метрические записи, свидетельства о браке, о рождении детей.

Аглая мне сегодня очень поняла. Из её очередного упрёка я поняла, что женаты Владимир и Мария были недолго, всего три года. Теперь я хотела выяснить остальное.

Стопку документов, перевязанных лентой, я нашла в шкатулке, которая лежала во втором ящике стола. Он был заперт, и ключа у меня не было, потому я воспользовалась шпилькой из причёски.

Я развязала ленту и стала перебирать бумажки, осторожно поднося листы к свече. Первым увидела метрическое свидетельство о бракосочетании Астахова Владимира Сергеевича и Строгановой Екатерины Павловны в 1852 году. За ней шло свидетельство о рождении Астахова Андрея Владимировича в 1854 году. А следом свидетельство о смерти Астаховой Екатерины Павловны в 1855 году...

Дальше я наткнулась на запись о втором бракосочетании: Астахов Владимир Сергеевич и Воронова Мария Дмитриевна. 1865 год. Стало быть, первого мужа Марии зовут Михаил Воронов.

Я поднесла к свече свидетельство о рождении Вороновой Елизаветы Михайловны. 1855 год.

А вот следующий документ заставил меня задержать дыхание. Свидетельство о смерти: Воронов Михаил Алексеевич. 1863 год. Мария овдовела за два года до второго брака.

И ещё одну запись, последнюю, я нашла на дне шкатулки, а не в общей стопке. В ней шла речь о бракосочетании Астаховой Аглаи Сергеевны и некоего Тучкова Ивана Николаевича в 1849 году.

Свидетельства о смерти мужа в шкатулке не нашлось. Зато нашлась другая бумага: прошение Аглаи о расторжении брака, датированное 1854 годом!

Развод? В России XIX века? Это было делом почти неслыханным. Развод давался Синодом только в исключительных случаях, это я помнила точно.

Что же натворил этот Тучков?..

_________________

Мои дорогие, представляю вам книгу литмоба от Алины Углицкой

Наследница Медной горы

Урал, 1881. У меня четыре месяца, чтобы изменить судьбу, восстановить убыточные шахты и наказать убийцу моего отца.

Глава 14. Была бы шея — хомут найдётся

Я поднесла бумагу к свече и принялась разбирать убористый почерк. Прошение было написано канцелярским языком, от которого сводило скулы. Читала я медленно, по предложению в минуту, пытаясь вникнуть в этот бюрократический кошмар.

«Всепокорнейше прошу Святейший Правительствующий Синод о расторжении брака моего с отставным полковником Тучковым Иваном Николаевичем, заключённого в 1849 году при церкви Святого Николая Чудотворца, по причине неспособности означенного супруга моего к брачному сожительству, каковая неспособность существовала до заключения брака и продолжается по сию пору, в чём и освидетельствована быть может надлежащим медицинским дознанием...»

Я перечитала дважды. «Неспособность к брачному сожительству».

Посмотрела на дату бракосочетания. 1849 год. Аглае тогда было... Я прикинула: если сейчас, в 1868 году, мне казалось, что ей около тридцати пяти, то в 1849-м ей было сколько? Пятнадцать? Но это невозможно, так рано выдать замуж её не могли. Верно, я ошиблась в своих прикидках, и нынче ей ближе к сорока, а в 1849 было около семнадцати. Может, восемнадцать. Совсем ещё девчонка.

Дальше в прошении значилось: «...отставной полковник Тучков Иван Николаевич, рождения 1789 года, коему на момент заключения брака исполнилось шестьдесят лет от роду...».

Шестьдесят!

Восемнадцатилетнюю девочку выдали за шестидесятилетнего старика. Отставного полковника, который годился ей не в отцы даже, а в деды.

Зачем? Кто решил, что это хорошая мысль — отдать молоденькую барышню за старика, который... «неспособен к брачному сожительству», и эта неспособность, как значилось в прошении, «существовала до заключения брака»? То есть знали. Или, по крайней мере, могли догадываться. И всё равно выдали.

Может, за долги. Может, старый полковник обещал что-нибудь брату Аглаи, тогда ещё совсем молодому офицеру, только начинавшему карьеру. Или семья Астаховых была небогата и нуждалась в выгодной партии для дочери.