К тому же Лиза что-то скрывала. Что-то, связанное с мадемуазель Бланш. Что-то, о чём ей стыдно говорить. И пока я не узнаю, что именно, трогать гувернантку не стоит.

Поэтому мадемуазель Бланш могла подождать. Залесский — нет.

Ужин прошёл спокойно. Дети не ссорились, Аглая не язвила, мадемуазель Бланш отсутствовала — после нашего разговора она, видимо, предпочла остаться у себя. Николай Петрович за столом обсуждал с Андреем переправу Ганнибала через Альпы, и мальчик отвечал охотно, даже увлечённо. Лиза слушала молча, и глаза у неё блестели любопытством, хотя она старательно делала вид, что ей всё равно.

После ужина я заглянула в библиотеку. Как хорошо, что Андрей показал мне ее. Ведь в шкафах обнаружился не только Свод законов. На нижних полках я нашла подшивки «Губернских ведомостей» за последние четыре года. Газеты были аккуратно сложены и перевязаны бечёвкой. Наверное, Владимир Сергеевич для чего-то их хранил. Я развязала одну подшивку наугад и принялась листать.

Объявления, указы, списки назначений, отчёты земских собраний, торговые сведения. Скучнейшее чтение для кого угодно, но я так не думала. Газеты — бесценный источник информации об устройстве мира, в котором я очутилась. Каждая заметка была полезной: я узнала фамилии и имена некоторых чиновников, поняла, кто является в губернии предводителем дворянства, и какие суммы выделялись на больницы и училища. Я читала жадно и долго, пока не начали слезиться глаза от мелкого шрифта да еще и при свечах.

В какой-то момент мой взгляд упал на соседнюю стопку, за 1864 год. Именно этот год был жирно обведен в черновике, который Мария привезла в конверте, зашитом в корсет. Что случилось в 1864 году? Что Владимир Сергеевич посчитал настолько важным, что подчеркнул дважды?

Я потянулась к подшивке, но остановила себя. Уже поздно, глаза слезятся, а завтра мне предстоит непростая встреча с Залесским. Если начну читать сейчас, не остановлюсь до рассвета. Газеты немного подождут.

Я задула свечи и поднялась к себе.

Ночью долго не могла уснуть. Лежала в темноте и смотрела в потолок, по которому изредка пробегали отсветы от тлеющих углей в камине. Думала о завтрашнем визите. Прокручивала в голове разговор, который ещё не состоялся, — и каждый раз выходило по-разному.

О чём спросит Залесский? Захочет узнать, зачем я ездила в город? О чем говорила с купцами и аптекарем? Что намерена делать?

Что я отвечу? Ничего я ему не отвечу. Буду улыбаться, кивать и разливать чай. Не стану показывать, что знаю больше, чем должна.

А если он окажется умнее, чем я думаю? Если он просчитает меня раньше, чем я просчитаю его?

А если он спросит что-то о муже? О нем единственном я не знала почти ничего.

Уснула я только под утро.

Завтрак прошёл как обычно: дети поцеловали мне руку, Николай Петрович обсуждал с Андреем урок, мадемуазель Бланш сидела в углу бледной тенью. Но кое-что было иначе.

Аглая молчала.

Не просто молчала, нет. Она была невероятно тиха. Сидела с отсутствующим видом и смотрела куда-то мимо всех. Это было настолько непохоже на Аглаю, что я насторожилась. Пожалуй, тихая золовка пугала меня больше, чем язвительная.

Что она задумала?..

Без четверти два я стояла перед зеркалом в спальне и застёгивала последнюю пуговицу на перчатке. Дуняша помогла мне подобрать одежду для визита: тёмно-вишнёвое шёлковое платье с чёрной отделкой, строгое и закрытое, с высоким воротником и узкими манжетами. Вишнёвый шёлк сидел на мне безупречно. Синяк на лбу почти сошёл.

Ровно в два часа на липовой аллее показалась чёрная карета, запряжённая парой вороных.