Я стояла и пыталась упорядочить в голове то, с чем мне предстояло разобраться.

Имение. Хозяйство. Прислуга. Двое детей, к которым нужно найти подход... Кто их, к слову, учит? Гувернёр и гувернантка?.. Андрею в его возрасте не пора ли готовиться к поступлению?.. Но куда? В корпус?..

Или у него домашнее образование?

Нужно выяснить.

Но прежде всего — конверт.

Я развернулась и вошла в дом, а в прихожей столкнулась с Савелием Кузьмичом. Дворецкий нёс на серебряном подносе стопку газет и корреспонденции.

— Доброе утро ещё раз, барыня. Вот, утренняя почта, — он склонил голову. — Прикажете отнести в кабинет?

— Благодарю, Савелий Кузьмич, я сама возьму.

Я взяла газету и замерла. На первой полосе, под витиеватым заголовком «Губернские ведомости», стояла дата.

14 октября 1868 года.

Семь лет после отмены крепостного права. Двенадцать лет после окончания Крымской войны. Сто пятьдесят три года до моей прошлой жизни.

У меня подкосились ноги, и я оперлась о стену. Савелий Кузьмич встревожился.

— Барыня, вам нехорошо? Позвать доктора?

— Да, — я вспомнила, о чём думала в спальне. — Доктора стоит вызвать.

Дворецкий с готовностью кивнул.

— Будет сделано. Изволите проводить вас до гостиной?

— Нет, благодарю. Я сама.

Савелий Кузьмич посмотрел на меня с сомнением, но не настаивал.

Я же забрала газету и поднялась в спальню. Дуняши в ней не было, и я решила не терять ни мгновения. Достала конверт и надорвала край.

Мои дорогие, продолжаем знакомство с книгами литмоба.

Стальная Анна. Возвращение отверженной наследницы от Лины Деевой

Будет небольшой перерыв, следующая глава выйдет через два дня. Не скучайте!

Глава 8. Деньги счёт любят

Внутри конверта оказались три листа, и самый первый напомнил мне ведомость. Распределение сумм из губернской казны за 1867 год. Внизу стояла подпись, и так я узнала фамилию Владимира Сергеевича: Астахов.

На то, чтобы продраться сквозь витиеватый канцелярский слог, ушло время. Но в итоге я разобралась: в ведомости перечислялись статьи расходов, на которые по распоряжению губернатора выделили средства. Устройство земской больницы. Содержание дома призрения. Ремонт уездных дорог. Жалованье лекарю. Устройство народных училищ. Закупка посевного зерна.

Я перечитала несколько раз, даже поднесла листок к окну, чтобы на свету убедиться, что не пропустила тайных записей.

Совершенно ничего.

Обычная ведомость, которую Мария почему-то спрятала, зашив в собственный корсет.

Второй лист тоже ясности не прибавил. Столбцы цифр: даты, суммы, какие-то сокращения, в которых я ничего не понимала. Вместо имён — инициалы. Ни заголовка, ни пояснений.

И я не имела ни малейшего понятия, о чём на листке шла речь, и почему его спрятали.

Зато третий лист оказался проще. Записка, скорее даже — её черновик. Почерк я узнала сразу, он принадлежал человеку, оставившему дарственную надпись в дневнике Марии. Беглым взглядом я просмотрела торопливые, местами неразборчивые строчки.

«Поставки леса за март: несовпадение».

«Подряд на мост — кто утверждал?».

«Кислов получал жалованье до апреля, уволен в январе».

«Счета не сходятся».

А в самом низу, отдельно от остального, был жирно подчеркнут и обведён год: 1864.

Что случилось тогда?..

Я не знала. Может, это был год, когда начались хищения. Или год, когда в губернию пришёл кто-то, кто их устроил. Или что-то совсем другое, о чём я пока и догадаться не могла.

Я сложила листы обратно в конверт и некоторое время сидела, глядя на него.

Итак, у меня есть: ведомость, из которой следует, что губернатор тратил казённые деньги на больницы, школы и дороги. Таблица с цифрами и инициалами, смысл которой мне пока непонятен. И черновик, в котором Владимир Сергеевич записывал свои подозрения. И подчёркнутый год.

Я оглядела спальню, размышляя, куда бы спрятать конверт. Оставить его в комнате я не могла. Убирать в гардероб — глупо, Дуняша непременно найдёт. В итоге положила его между страницами дневника, а дневник забрала с собой.

В коридоре как раз столкнулась с Авдотьей.

— Барыня, там Карл Иванович пришёл, — сказала она, едва меня увидев. — Внизу дожидается.

В прихожей я увидела невысокого, сухощавого мужчину лет пятидесяти пяти в аккуратном сюртуке и круглых очках.

Увидев меня, он шагнул навстречу и поклонился, но на полпути замер, уставившись на ссадину на моём лбу.

— Мария Дмитриевна, Боже правый! Что с вами приключилось?

— Моя карета перевернулась, — сказала я. — Ось сломалась. Но я цела, Карл Иванович, не волнуйтесь.

— Как — перевернулась?! — он снял очки и принялся протирать их платком, что, видимо, делал, когда нервничал. — Когда? И вы... вы не ранены? Доктора вызвали?

— Доктора вызвали, жду к обеду. Синяк выглядит страшнее, чем есть. Право, не стоит беспокоиться.