— Пётр Ильич, а правда, что Залесский хочет нашу конюшню описать?

— Андрей, негоже лезть в дела взрослых, — одёрнула его Аглая.

— Это наша конюшня, — заупрямился он.

Пётр Ильич промокнул губы салфеткой.

— Имение — собственность вашего батюшки, а не казённое имущество. Описывать его никто не вправе.

— Пока, — Андрей мрачно насадил на вилку кусок ветчины.

Лиза, до этого молчавшая, вдруг подала голос.

— Да и пусть бы он и не возвращался вовсе. Жили мы без него и дальше проживём.

Я не сразу поняла, что говорила она о губернаторе.

Зато понял Андрей и грохнул чашкой о блюдце.

— Что ты сказала?!

— Что слышал, — Лиза подняла на него спокойные глаза.

— Повтори! — он побагровел, вцепился в край стола. — Повтори, что ты сказала про моего отца!

— Андрей! — Аглая повысила голос.

— Она сказала, что мой отец может не возвращаться!

— Я сказала «и пусть бы», — поправила Лиза, даже не повернув к нему головы. — Это другое.

— Елизавета! Извинись немедленно.

— За что? — девочка подняла подбородок. — Я сказала правду. Мы жили в Петербурге. У нас был дом, всё было! Потом матушка вышла замуж, и меня увезли сюда. В глушь!

— Это наш дом, — процедил Андрей. — И лучше бы вы не приезжали, мы без вас прекрасно жили!

— Довольно! — я прервала их, потому перебранка грозила перерасти в серьёзный скандал.

И Андрей, и Лиза замолчали. Видимо, что-то в моём голосе их насторожило. Или, может, дело в том, что прежняя Мария никогда так не говорила?..

— Вы ведёте себя недопустимо, — произнесла я строго. — Грызётесь, как дворовые коты.

Андрей побагровел. Лиза вздёрнула подбородок, но промолчала.

— Елизавета, извинись перед Андреем.

— Не буду, — девочка подняла на меня упрямые глаза. — Я сказала, что думаю.

— Можно думать что угодно, — ответила я. — А вот говорить вслух всё, что думаешь, — привилегия дурно воспитанных людей. Тебя воспитывали иначе.

Правда, в этом я уже начала сомневаться.

Девочка поджала губы и отвернулась к окну. Извинений я не дождалась.

— Андрей, Лиза — моя дочь. Она живёт в этом доме, а не находится в гостях.

— А я и не говорил «в гостях», — тут же ощетинился он. — Я сказал, что это наш дом. Отцовский. И я за правду я не собираюсь извиняться.

Вот, значит, как.

— Великолепно, — я медленно отложила салфетку и посмотрела по очереди на каждого. — Если не умеете вести себя за столом, значит, сидеть за ним вам рано. Покиньте столовую оба. Вы сегодня без завтрака.

Повисла тишина. Даже Степанида, гремевшая посудой у буфета, замерла.

— Что? — Андрей уставился на меня.

— Ты меня прекрасно слышал.

— Вы не можете... — начал он.

— Могу, — перебила я. — Я хозяйка этого дома. И пока твой отец в Петербурге, ты обязан меня слушаться.

— Не обязан.

Андрей фыркнул, и я прищурилась. Он насупился, как молодой бычок, и скрестил на груди руки, всем видом давая понять, что не собирается покидать столовую. И дерзко продолжил смотреть мне в глаза.

— Значит, уйду я, — и медленно я начала подниматься.

Наверное, какие-то крохи воспитания в нём всё же были. Или правила приличия, вбитые с детства, не позволили сидеть, когда стояла женщина, потому что он вскочил со стула, швырнул салфетку на пол и вылетел из столовой, гневно дыша.

Медленно я повернулась к Лизе и скрестила руки на груди.

— Я жду.

— Но матушка... — пробормотала она, покрывшись румянцем.

Я промолчала, лишь повела головой, указав на дверь.

Тряхнув светловолосой головой, Лиза встала, аккуратно промокнула губы салфеткой.

— Благодарю за завтрак, матушка, — произнесла она с убийственной вежливостью, сделала книксен и упорхнула из столовой.

Мы остались втроём, и я повернулась к исправнику.

— Пётр Ильич, простите великодушно. Варенья?

Мужчина крякнул и потянулся за вазочкой.

— С удовольствием, Мария Дмитриевна. Вишнёвое — моё любимое.

Аглая отпила чай и произнесла елейным голоском.

— Я, кстати, предупреждала, что дети совсем от рук отбились. Но меня в этом доме никто не слушает.

Я мысленно досчитала до пяти и проникновенно её заверила.

— С этого дня, Аглая Сергеевна, я буду прислушиваться к вам со всем вниманием.

Золовка повела бровями, выразив лёгкое удивление. А я, наконец, смогла позавтракать.

После завтрака я вышла проводить Петра Ильича, и он ещё раз пообещал вернуть карету сегодня к вечеру. Ещё какое-то время я постояла на ступеньках, глядя на медленно удалявшуюся бричку.

Утро выдалось на удивление ясным. После вчерашней хмари и дождя небо очистилось, и нежаркое солнце заливало усадьбу мягким, золотистым светом. Липовая аллея, вечером казавшаяся мрачным тоннелем из чёрных ветвей, теперь выглядела иначе. Последние бронзовые листья, уцелевшие после ветров и дождей, светились на солнце как монетки.