Комната словно сжимается вокруг нас. Стилисты делают вид, что заняты, зависнув с плойками в воздухе, упорно глядя куда угодно, только не на нас. Мы с Мэдисон просто смотрим друг на друга. И какая-то новая, совершенно иная боль раскалывает меня изнутри.

Меня ломает не расставание с Джефферсоном. Меня уничтожает осознание того, что Мэдисон сделала этот выбор за меня.

* * *

Дом гудит жизнью. Смех, звон бокалов, мягкая волна звуков струнного квартета, который разогревается в саду. Бал Фонда — единственная ночь в году, когда мы распахиваем двери нашего дома, когда он перестаёт быть просто семейным убежищем и превращается во что-то большее. Роскошные сады утопают в свете фонарей, бархатные канаты удерживают любопытных на расстоянии, а лунный свет серебрится на поверхности воды. Всё безупречно. Еще бы. Мама никогда не допустила бы ничего меньшего.

Под светом люстр сверкает всё, от отполированных мраморных полов до гигантских цветочных композиций, над которыми она суетилась неделями. Такое совершенство не рождается само. За ним стоят армии ассистентов и бесконечные часы подготовки. Когда я замираю у подножия лестницы и ловлю своё отражение в позолоченном зеркале, на мгновение почти не узнаю девушку, которая смотрит на меня в ответ.

Я тоже выгляжу идеально. Идеальные волосы. Идеальное платье. Фирменная улыбка, с алой помадой, выверенная до последней линии — тоже идеальна. Только внутри у меня пустота. Словно из меня всё выжгли. Грудь ноет от усилия держать себя в руках, и единственное, чего я хочу в эту секунду, вернуться наверх, забраться под одеяло и сделать вид, что ничего этого не существует.

Я хочу позвонить Джефферсону. Хочу услышать его голос, чтобы он снова собрал меня по кусочкам. Но не могу. Не после всего. Не тогда, когда на обломках того, что было между нами, всё ещё отчётливо видны отпечатки пальцев Мэдисон.

Мне нужны ответы. О том, какая часть из моих последних нескольких лет была настоящей, а какая — лишь срежиссированной, отрепетированной и разыгранной по нотам ради камер и кричащих заголовков. О том, жила ли я вообще свою жизнь. Или просто существовала внутри истории, которую Мэдисон написала за меня.

Но сегодня мои желания ничего не значат.

Сегодня дело не во мне. Сегодня всё ради Фонда. Ради девушек и семей, которым мы помогаем. Ради благотворительных организаций, которые получат выгоду с каждого пожертвованного доллара и с каждой фотографии, которая завтра утром окажется на глянцевых страницах журналов. Сегодня всё ради моей матери, которая вложила в это дело всю себя, без остатка.

Поэтому я медленно вдыхаю, наполняя лёгкие воздухом, и вновь фиксирую на лице улыбку, пока она не начинает казаться частью меня. Шоу должно продолжаться.

— Это платье, — слышу я снова и снова от каждого гостя, которому улыбаюсь, — потрясающее. Кто дизайнер?

Я называю имя Бриджит, искренне рассыпаясь в похвалах. К полуночи о ней будут писать все модные блоги. Коридоры заполнены актёрами с дорогими часами и лицами, доведёнными хирургами до безупречной гладкости. Спортсменами в идеально сидящих смокингах, подчёркивающих мощь их плеч. Светскими львицами, усыпанными бриллиантами напрокат, смеющимися чуть громче, чем нужно, и оставляющими за собой тяжёлое облако духов. И каждый, увидев меня, говорит одно и то же: «Это платье».

И да, о нём есть что сказать. Оно совсем не похоже на то, что я носила раньше. Никаких мягких шёлков. Никаких воздушных юбок, делавших меня хрупкой, милой, удобной для фотографий куклой. Это платье другое. Струящееся, жидкое серебро, облегающее тело так, будто его просто вылили на меня. Ткань ловит свет и отбрасывает его обратно искрами. Оно похоже на металл. На броню.

Броня, в которой, как выяснилось, я отчаянно нуждаюсь сегодня, стоя под прицелом сотни голодных, оценивающих взглядов. Пока меня метало между разбитым сердцем и яростью, слухи о моей личной жизни уже расползались повсюду. И теперь я хотя бы понимаю, чьих рук это дело.

Улыбка начинает болезненно тянуть губы. Я незаметно ускользаю за бархатный канат, в один из боковых садов. Для гостей эта зона закрыта, но шум вечеринки всё равно просачивается сюда, приглушённый живой изгородью и журчанием фонтанов. Я глубоко вдыхаю тёплый воздух Майами, пытаясь заставить лёгкие расслабиться.

И в этот момент до меня доносится тонкая, знакомая струйка сигаретного дыма.

Отец.

Он стоит, облокотившись на каменную балюстраду: одна рука в кармане, а в другой небрежно зажатая сигарета. Огонёк на кончике вспыхивает ярче, когда он делает затяжку, и его взгляд находит меня в тени. Он улыбается своей особенной улыбкой — чуть ироничной, понимающей, с лёгкой усмешкой человека, который поймал меня на попытке улизнуть.

— Привет, пап.

— Прячешься? — спрашивает он, медленно выдыхая дым. Его голос мягче, чем гул и блеск бального зала, лишён всей этой показной светскости. Если бы мама узнала, что он мало того, что прячется, так еще и курит, она бы устроила скандал библейских масштабов.

— Просто нужно было перевести дух, — признаюсь я.