Одного этого достаточно, чтобы держаться подальше от интернета, пока не увижу всё своими глазами.

— Только не говори, что собираешься подняться наверх, жрать пиццу и заниматься сексом по телефону, — окликает меня Рид, когда я прохожу через кухню с тремя жирными кусками на бумажной тарелке.

Половина кухни уже упакована в картонные коробки.

— А если и так? — бросаю я в ответ.

Господи, если бы. Я уже неделю как без секса. Рука меня больше вообще не спасает.

— Прекратите! — Шелби зажимает уши ладонями. — Я не хочу это слышать.

— Расслабься. Я просто собираюсь посмотреть вчерашний концерт. — Я подмигиваю ей. — Не снимая штанов.

— Прекрати подмигивать моей девушке. — Рид хватает декоративную подушку и швыряет в меня.

Я легко уворачиваюсь и усмехаюсь.

— Ой, давай посмотрим здесь, внизу, — говорит Шелби, выпрямляясь на диване. — Я тоже хочу посмотреть.

Я на секунду медлю, потом пожимаю плечами. Она права. На большом экране будет лучше.

Мы устраиваемся: я в кресле, Шелби под боком у Рида на диване. Она знает каждую строчку, даже песни, которые не стали хитами. Тихо подпевает всё время, и в этом есть что-то странно уютное — слышать, как кто-то любит музыку Ингрид так же сильно, как и я.

Когда на сцене гаснет свет, я подаюсь вперёд.

— Кажется, сейчас начнется, — бормочу я. — Новая песня.

За её спиной декорации превращаются в ночное небо, усыпанное звёздами. Работник сцены подходит и передаёт ей гитару. Она поправляет ремень, кладёт руку на струны. С виду — абсолютно спокойная. Будто это для неё так же естественно, как дышать. Но я вижу. Нервозность, спрятанную под сценической улыбкой.

Её голос льётся из колонок — мягкий, уверенный:

— Я знаю, как сильно вы любите хиты, и я тоже их люблю. Но мне показалось неправильным завершать этот тур, не подарив вам кое-что новое.

И она начинает.

«Ты ведешь меня по улицам пустым,

Делая вид, что всё это повторим.

Но я уже была девчонкой из чьих-то снов

И знаю наперед финал этих стихов.

У тебя есть шарм, ты мастер этой игры,

Сладкоголосый мальчик, чье имя знает мир.

Я подпустила близко, но черту не перейти —

Тебе не суждено сказать, что я была твоей».

Я замираю. Кусок пиццы так и остаётся у меня в руке.

Голос Шелби прорезает тишину — тихий, понимающий:

— Боже, это так хорошо.

Я даже не смотрю на неё. Мой взгляд прикован к Ингрид. К Ингрид, залитой светом. К Ингрид, которая выливает правду в микрофон.

А потом она доходит до припева, чистого, острого, где каждый слог бьет как лезвие ножа.

«Это всего лишь поцелуй. Просто поцелуй в темноте…

И ничего больше…»

Блядь.

Я дослушиваю песню до конца, и с каждой строчкой сердце колотится всё сильнее. Жуткое, сюрреалистичное ощущение полета вне собственного тела оседает тяжелым, холодным комом глубоко в желудке. Вот, значит, что чувствуют её бывшие. Но это ведь не про меня. Правда? Я ведь не бывший.

Эта песня не о нас. Не о наших ночных разговорах. Не о том, как она смеялась, уткнувшись мне в грудь. Не о том, как мы снова и снова выбирали друг друга.

Нет.

Это о той ночи, когда мы встретились. Об одном поцелуе — и только. Вспышка. Миг. Что-то одноразовое.

И по тому, как она это поёт, выходит, что именно там всё началось. И там же закончилось.

Но та ночь. Тот поцелуй. Он зацепил меня намертво. И мысли лихорадочно возвращаются к последним дням. К коротким ответам. К сухим эмодзи.«Занята». «Устала». «Поговорим позже».

Я хотел верить, что дело только в туре. В её безумном графике. В том, что ко мне приехала семья. В выпускном.

Но теперь…

Песня заканчивается. Её голос растворяется в рёве толпы. Шелби всё ещё тихо напевает себе под нос, когда я резко встаю. Пицца так и остаётся нетронутой. Тело двигается само. На автопилоте.

— Джефферсон? — доносится мне вслед голос Шелби, пока я хватаю телефон со стола и иду к входной двери. — Ты в порядке?

Я ничего не отвечаю. Прохладный воздух на крыльце бьет в лицо, но он не способен остудить тот жар, что закипает у меня внутри.

Я нахожу её имя в списке контактов. Нажимаю вызов.

К моему шоку, она отвечает после первого же гудка.

— Эта песня, — говорю я, и голос звучит грубее, чем я ожидал. — Почему это ощущается как, грёбанное прощание?

На том конце провода повисает тяжелая пауза, сквозь которую пробивается глухой гул голосов на заднем плане. А затем раздается голос Ингрид — тихий и резкий:

— Это правда?

— Что именно?

Я уже лихорадочно перебираю в голове варианты, ещё до того, как она произносит:

— Список, Джефферсон. Тот самый, где моё имя было первым. Это правда?

— Откуда ты… — я резко втягиваю воздух. Перед глазами тут же всплывает тот самый мятый листок бумаги, который я когда-то таскал с собой. — Кто тебе это сказал?