И она чувствует то же самое. Я уверен. Эту безумную спешку. Дикий страх от того, что каждая секунда уже безвозвратно утекает сквозь пальцы. Потому что даже когда я спускаюсь поцелуями ниже по её телу, пробуя на вкус, смакуя и заучивая наизусть каждый сантиметр, меня уже изнутри выжигает эта тупая боль — я начинаю дико скучать по ней еще до того, как она ушла.

Глава 23

Ингрид

Кажется, стоило мне покинуть уютный безопасный кокон Уиттмора и уйти из объятий Джефферсона, как я будто сразу шагнула обратно в огонь. Никакого больше медленного ритма студенческого городка. Никаких тихих улочек кампуса. Никаких засаленных баров с дешёвыми коктейлями. Я сразу возвращаюсь в Нью-Йорк — прямо в последний этап тура.

Теперь уже не спрятаться. Ни от интервью. Ни от медийной лихорадки. Ни от бесконечных заголовков о продажах билетов и побитых рекордах. Его продолжают называть самым масштабным туром всех времён — событием, о котором будут говорить ещё много лет.

И я со своей стороны делаю всё, что от меня требуется. Дразню публику намёками на приглашённых звёзд. Подкидываю слухи о легендарных коллаборациях. Каждый день кто-то из знаменитостей выкладывает пост о том, как им удалось достать билет, как они«ни за что не пропустят это шоу» . От всего этого кружится голова. И, если быть честной, я вернулась в свою родную стихию. Туда, где свет софитов бьет в глаза. Туда, где я сияю ярче всех.

Мэдисон сотворила свое привычное менеджерское чудо: замяла конфликт с фотографом, которого толкнул Джефферсон, и скормила прессе парочку настолько сочных эксклюзивов о предстоящем шоу, что те мгновенно переключили внимание и забыли про инцидент в кампусе.

А еще есть Джефферсон. Его закрутил собственный водоворот — сумасшедшая неделя перед выпуском из университета. Как оказалось, в Уиттморе существуют старые, почти священные традиции. Последняя ночь, когда они передают эстафету от старшекурсников следующему потоку, и весь кампус окрашивается в официальные черно-золотые цвета.

Я вижу это только со стороны. В их сторис. На фото, где меня отмечают. Блестящая от пота кожа, поднятые высоко вверх бутылки пива, широченные улыбки и громкие фанатские кричалки. На фото все выглядят абсолютно счастливыми, но в этих улыбках сквозит какая-то щемящая тоска — словно они прекрасно понимают, что это их последняя ночь вместе. В таком составе они уже не соберутся никогда.

Это похоже на строчку из песни, которую я могла бы написать.

Я невольно любуюсь тем, как безупречно выглядит Надя — её красная помада всё такая же идеальная даже в два часа ночи. Твайлер всегда в самом центре событий — маленькая, сияющая, с широко распахнутыми глазами, и рядом с ней, как всегда, Риз. Даже Шелби, которая младше и ещё не выпускается, появляется на фото — втиснутая между ними так естественно, будто ей там самое место.

И сами парни… Я уже многое поняла о тех, кого Джефферсон считает своими братьями. Перфекционист Риз с его вечным синдромом отличника и жестким контролем всего вокруг — вся команда беспрекословно смотрит ему в рот. Аксель, чьи татуировки и пирсинг — это не столько бунт против системы, сколько попытка жадно фиксировать каждый счастливый момент жизни. Спокойный и надежный Рид — его индивидуальность ярче всего проявляется в шмотках и музыке, и он просто кайфует от того, что находится рядом со своими друзьями. И, конечно, Джефферсон — центр этой вселенной, хочет он того или нет.

— У них там довольно уютно, — замечает Мэдисон, заглядывая через моё плечо в экран телефона.

Мы сидим на заднем сиденье внедорожника по дороге из отеля к арене. Она постукивает ногтем по фото, где Джефферсон развалился на диване, закинув руку на спинку, а рядом, почти вплотную к компании, сидит какая-то брюнетка.

— А это кто?

— Это девушка Крейга, — напоминаю я. — Помнишь, мы встретили её в туалете на вечеринке после победы в Замороженной четверке?

— А, точно. Он у них… как это называется… запасной?

— Вторая линия.

Я не ревную к девушкам. Правда. Но всё равно что-то неприятно колет. Они могут спокойно выйти из дома. Пойти в бар. Жить обычной жизнью. За ними не носятся папарацци. Их не сопровождает охрана. Пока меня нет рядом, они могут просто быть свободными. И я невольно задаюсь вопросом, не чувствует ли Джефферсон себя легче без меня.

Но всё же спрашиваю:

— Почему ты постоянно так делаешь?

— Делаю что? — невинно отзывается Мэдисон.

— Почему всегда заочно обвиняешь Джефферсона во всех смертных грехах?

Мы обе старательно делаем вид, что между нами всё как раньше. Но когда она снова подливает масло в огонь, сохранять спокойствие становится всё труднее.

— Я вообще ничего такого не сказала, — отвечает она с невинным видом.

— Тебе и не нужно было. И так очевидно, что ты думаешь: раз Джефферсон стоит рядом с другой женщиной, значит, тут обязательно что-то подозрительное.

Между нами повисает пауза, нарушаемая только шумом проезжающего мимо автобуса.