Что-то мне подсказывает, что Джефферсон Паркс не любит проигрывать.

Он раскрывает пакет и начинает передавать мне еду. Я разворачиваю бургер, и он точно такой, как он описал: двойной чизбургер, бекон, авокадо, всё сразу и пахнет неприлично вкусно.

— Чёрт возьми, — выдыхаю я, уже на первом кусочке едва удержавшись, чтобы не застонать. — Это… противозаконно.

Серьёзно. Мне кажется, мой рот сейчас испытал оргазм.

— Я не дурак. Хочешь произвести впечатление на богиню, приходи с лучшей едой в городе.

Я бросаю на него взгляд.

— Ты каждую встречную называешь богиней?

— Только тех, кто собирает стадионы и способны с помощью музыки вызвать чувства, о которых я и не подозревал, — ухмыляется он.

Щеки под капюшоном теплеют, и я утыкаюсь взглядом в картошку фри, будто она вдруг стала невероятно интересной.

— Давно слушаешь? — спрашиваю я, хоть и знаю, что тема скользкая. Одно неверное слово и вся эта маленькая фантазия рассыплется.

Он пожимает плечами и откидывается на спинку дивана, пережёвывая огромный кусок. В нём крупное всё: челюсть, руки, ноги, раскинутые на половину комнаты.

— Лет с пятнадцати. Первый твой альбом. Девчонка, в которую я был влюблён, слушала его без остановки, и сначала мне хотелось заткнуть себе уши…

— Ауч, это было жестко.

—Но , — продолжает он, — со временем я начал вслушиваться в слова. Садился в «Джип» брата, включал «Lace & Lead» на повтор и слушал, пока не запомнил каждую строчку. Просто казалось, что… не знаю… ты умеешь превратить все эти чувства в слова. Как будто песни помогали мне понять что-то прежде, чем я сам до этого дойду.

Смотрю на него, ошеломлённая искренностью в его голосе.

Большинство парней либо слишком фанатеют, либо делают вид, что впервые слышат моё имя.

Джефферсон Паркс не пытается делать ни того, ни другого.

Он просто сидит здесь и рассказывает свою историю.

— А ты? — спрашивает он, будто теперь моя очередь. — Что толкнуло тебя заняться этим? Музыкой?

Я медленно жую и проглатываю.

— Это… было не совсем выбором. То есть да, я всегда это любила. Писать. Петь. Я была тем ребёнком, который пел перед зеркалом и плакал над плохими рекламными роликами. Но дело ещё и в том, что у меня хорошо получалось. Даже в детстве. Музыка имела смысл, когда всё остальное — нет.

— А сейчас? — он снова откусывает бургер.

— Сейчас я в этомчертовски хороша. Возможно, лучшая в своём поколении, — в моих словах нет и тени хвастовства. Количество скачиваний и прослушиваний моих песен, продажи, мерч, аншлаги. Мне не нужно что-то доказывать. Всё уже написано чёрным по белому.

— Но…

Наши взгляды встречаются. В этом освещении я вижу, что его глаза серо-голубые.

— Но не уверена, что мне всегда этонравится .

— Слишком большое давление? — спрашивает он так, будто понимает.

— Иногда. Хотя скорее… слишком много шума. Все чего-то хотят. Все смотрят. Все ждут, когда ты оступишься. Иногда мне просто хочется выйти за бургером, чтобы никто не продал моё фото через пять минут.

— Ну, — говорит он, — учитывая, что мне вообще-то нужно готовиться к самым важным играм в моей карьере, последнее, что мне надо — чтобы кто-то, особенно капитан или тренер, узнал, где я и что ем. Так что никаких камер. Твой секрет со мной и в безопасности.

— Ты не такой, как я ожидала, — улыбаюсь я.

— Дай угадаю, — произносит он. — Ты думала, что я шумный туповатый хоккеист, который мечтает о селфи и минете?

Я так резко фыркаю, что почти давлюсь картошкой.

— Почти угадал.

— Ну, — он смеется и тянется к напитку, — не сказал бы, что это не так, но есть еще и другие грани моей личности.

— Например?

— Вообще, я очень хорош в оральном сексе, не только как тот, кто его получает, но и как тот, кто хорошо работает своим языком, к тому же я удивительно скромный человек и… — он кивает в сторону стола для аэрохоккея. — Я непобедим в аэрохоккее.

От его комментария про оральный секс я давлюсь водой. Этот парень. У него гигантское эго. Возможно, самое большое, с которым мне доводилось сталкиваться. А это о многом говорит, учитывая сферу, в которой я работаю, и мужчин, которых встречала за последние десять лет.

— Удивительно скромный, — повторяю я, держа кусочек картошки двумя накрашенными ногтями.

В комнате становится теплее. Теснее. Как будто мы отгородились от реальности в свой маленький пузырь, где всё остальное перестало существовать.

— Ты завтра споёшь «Lace and Lead»? — спрашивает он тише.

— Она в сет-листе, — киваю я.

— Не могу поверить, что пропущу её. — На его лице что-то мелькает, наверное, разочарование. Затем он едва заметно наклоняется ближе. Не настолько близко, чтобы напугать меня, но дыхание перехватывает. — Значит, тебе придётся сыграть её для меня как-нибудь в другой раз.

Глава

4

Джефферсон