Мы секунду стоим друг напротив друга, и я чувствую себя не в своей тарелке. Для меня это редкость. Обычно всем рулю я. И отношениями, и ситуациями, и каждым шагом. Но в этот момент, на холодной улице Уиттмора, власть явно не у меня. А ещё… Марв меня убьёт.

— А откуда мне знать, что ты меня не убьёшь? — спрашиваю я прищурившись.

Он закатывает глаза.

— Господи, ты говоришь как девушка моего соседа. Я хоккеист, а не маньяк.

— Не особо успокаивает, — бурчу я.

— Ну, если брать статистику, — говорит он абсолютно серьёзно, — тебя куда вероятнее убьёт поп-звезда, чем студент-спортсмен.

Я фыркаю.

— С чего ты это взял?

— Наверное, видел на ChattySnap. Но если бы я действительно собирался тебя убить, то не таскал бы через весь кампус у всех на виду.

С этим не поспоришь. Он совсем не пытается меня прятать, и, как и обещал в записке, это действительно похоже на экскурсию по Уиттмору. Проглатываю свои тревоги, когда мы сворачиваем за угол и уходим с шумной улицы. Звуки стихают, сменяясь мягкими отголосками студенческой жизни. Перед нами открывается кампус — широкие газоны, старинные корпуса, фонари, разливающие по тротуарам тёплый, золотистый свет.

Он указывает на кирпичное здание слева:

— Это факультет коммуникаций. Мой второй дом. Я изучаю журналистику.

Я моргаю.

— Подожди… серьезно?

— А что? Я не выгляжу как чувствительный и высокоморальный будущий журналист?

— Я просто думала, что ты на… ну… на спортивном.

— Ауч, — усмехается он.

— Ты понимаешь, о чём я. Получается ты занимаешься спортом просто ради удовольствия?

Он смеётся, без намёка на обиду.

— Если серьезно, мне нравится писать почти так же, как сбивать соперников с ног. И если с хоккеем не выгорит, хочу пойти в спортивную журналистику. Может, даже на ТВ.

— Вообще, звучит логично.

Он наклоняет голову, глядя на меня снизу вверх:

— Потому что мое лицо неплохо смотрелось бы в газетах?

Да у него лицо, которым можно билборды украшать, и не только спортивные. Но по ухмылке видно, что он прекрасно об этом знает.

— Думаю, разумно иметь запасную профессию, — отводя взгляд от его безупречной челюсти, спрашиваю: — И куда мы идём?

Он улыбается шире, теперь уже заговорщицки.

— Увидишь. Обещаю, будет тихо, безопасно, без альфачей из братств и кампусных шлюх.

— Ты же только что не сказал это вслух? — я не удерживаюсь от смеха.

— Уверен, что именно это я и сказал, — отвечает он, бросив на меня ленивый взгляд, который, кажется, нужно внести в разряд запрещённого оружия. — Мы идём на арену.

— Ты ведешь меня в то единственное место, где я уже была и где завтра выступаю?

— Я же говорил: тихо и безопасно. Никаких фанаток Ингрид Флоктон и фанбоев, — он подмигивает. — Ладно, один фанбой, но ты сама мне написала. И я принёс еду. — Он поднимает пластиковую карту. — А как у старшекурсника и вице-капитана, у меня есть круглосуточный доступ.

Я фыркаю, вспоминая частные клубы, где бывала, эти их «эксклюзивные» членства.

— Не уверена, что это впечатляет так, как тебе кажется.

Он ведет меня к задней части широкого кирпичного здания, а именно к тяжелой металлической двери, которая щёлкает и открывается, едва он проводит картой. Вход совсем другой, не тот, через который я заходила раньше с Мэдисон и Марвом, и какая-то часть меня отмечает, что об этом стоит упомянуть службе безопасности перед завтрашним концертом. Но тогда придётся объяснять, откуда я вообще знаю об этом проходе, так что я решаю подумать об этом позже.

Коридор внутри пахнет кожей, чистящими средствами и той тяжёлой, едва уловимой нотой, которую можно описать только одним словом — тестостерон. Я была здесь всего шесть часов назад. Проводила саундчек, ходила по сцене на платформе, пока Мэдисон ссорилась с осветителями, а я делала вид, что у меня не сжимается грудь от самого факта, что я здесь. Тогда мне всё казалось слишком пустым, эхо слишком громким, атмосфера слишком обезличенной.

Но теперь, когда я смотрю через стеклянное окно на всё это пространство, без сценического света, без грохота систем… оно кажется другим. Тихим. Приглушённым. Будто само здание затаило дыхание.

Джефферсон идёт дальше, мимо катка, который сейчас покрыт настилом и превращён в сцену. Вместо этого он ведёт меня по боковому коридору в комнату с табличкой «Лаундж». Комната обычная. Тут несколько диванов, поцарапанный стол для аэрохоккея, автомат, из которого, похоже, давно исчезли все сладости, и огромный телевизор, занимающий половину задней стены. Он кивает на диван:

— Добро пожаловать в святая святых.

— Очень элитно, — бормочу я, с облегчением заваливаясь на подушки. — Пахнет мужским дезодорантом и победой.

— Скорее потом и освежителем воздуха, — признаётся он, открывая холодильник. Внутри только вода и спортивные напитки. Он берёт две бутылки воды, ставит на стол и садится рядом. — Но у нас был мощный сезон. Ещё пару дней и мы войдём в историю. Или как победители, или как неудачники.