Вообще-то она настрочила еще кучу всего. Миллион вопросов о том, как прошла ночь. Как у нас всё с Джефферсоном. И что в сети уже появились фотографии, но выглядим мы счастливыми, а общая реакция хорошая. «Общая реакция» это код для:мои фанаты за меня рады .

А хейтеры? Что ж, они ненавидят абсолютно всё по определению. Я ответила ей, чтобы она перестала скроллить ленту и устроила себе перерыв.

У Джефферсона на этот день грандиозные планы. Он везёт меня на арену, показать каток. Я понимаю его. Нет ничего, что я любила бы больше, чем показывать сцену перед концертом. Это как второй дом. То, чем хочется поделиться с человеком, который тебе небезразличен. А ловить себя на мысли, что Джефферсон Паркс становится мне всё более и более дорог, с каждым часом оказывается всё проще. К тому моменту, как мы добираемся, кофеин уже приятно согревает меня изнутри.

Здесь только мы. Никакой толпы. Никаких вспышек камер. Только тишина и лёд. Джефферсон с лёгкостью достаёт из сумки две пары коньков и бросает одну мне. Они выглядят почти новыми.

— Должны подойти. Твайлер купила их, когда работала с командой. Надела раза два, а потом сдалась и вернулась к кроссовкам.

Я смеюсь, усаживаясь на скамью и натягивая их.

— Идеально. Будем надеяться, я не сломаю себе лодыжку.

Боже. Мэдисон и вся моя команда просто убили бы меня.

— Не сломаешь, — уверенно заявляет он, опускаясь на одно колено, чтобы помочь мне затянуть шнурки на одном ботинке. Его большие руки быстро и ловко справляются с узлами. И по какой-то причине это простое действие — то, что он стоит на коленях у моих ног, проверяя, надежно ли закреплены коньки, — заставляет жар мгновенно разлиться у меня по телу. — Я не позволю.

Свои коньки он надевает с какой-то невероятной скоростью. И когда мы выходим на лёд, кажется, будто попадаем в другой мир. Здесь пахнет холодным металлом и резиной. Борта отражают каждый скрежет лезвий. А сам лёд выглядит нереально гладким, как стекло. Я тут же хватаюсь за бортик, потому что мои ноги явно замышляют мятеж. Смех Джефферсона разносится под самыми сводами арены так громко, что закладывает уши.

— Очень смешно! — возмущаюсь я.

— Это чертовски смешно, — отвечает он и легко скользит ко мне, отцепляя мои пальцы от борта. — Давай, Ангел. Доверься мне.

— Я тебе доверяю, — бурчу я, шатаясь, пока он тянет меня к центру. — Но моё тело, похоже, не до конца в этом уверено.

Он ухмыляется — самоуверенный, как всегда, — и притягивает меня вплотную к себе, так что я чувствую силу его груди под ладонями.

— Всё нормально. Ты всегда можешь упасть в мои объятия.

То, как он это произносит, заставляет у меня внутри всё сладко сжаться, и внезапно я начинаю переживать о том, как бы не растаять прямо на этом льду, гораздо сильнее, чем о риске реально упасть.

Прошлая ночь была невероятной. Вечер в баре с его друзьями. То, что мы вытворяли в 110-ом кабинете. А потом мы вернулись в Поместье, и он показал мне свою комнату —свою кровать — и это было идеально.

Сейчас он с раздражающей лёгкостью едет спиной вперёд и тянет меня за собой. Для человека, который проводит свои вечера на сцене, отрабатывая танцевальные номера и сложную хореографию, я двигаюсь как деревянная доска, скорее шагаю, чем скольжу, но очень скоро начинаю смеяться так сильно, что мне уже всё равно.

Это нелепо. Весело. И впервые за очень долгое время я не чувствую, что выступаю для кого-то. Только для себя.

— Вообще-то ты не так уж плоха, — признаёт он после нескольких шатких кругов. — Почему я даже не удивлён?

— Это ещё что значит? — спрашиваю я.

— Это значит, что всё, за что ты берёшься, у тебя получается намного лучше, чем у остальных. — Его ухмылка смягчается, взгляд опускается к моим губам. Он осторожно разворачивает меня, ловя за бёдра прежде, чем я успеваю поскользнуться. — Ты особенная.

Несмотря на холод, мои щёки вспыхивают.

— Ты невозможен.

— Может быть, — пожимает он плечами, увлекая меня в медленное движение по кругу, пока его дыхание белым облачком тает в воздухе. — Но, кажется, я до смешного сильно в тебя влюбляюсь.

Искренность в его голосе буквально выбивает из меня воздух. На одно короткое мгновение кажется, что в мире есть только мы двое. Я, в чужих коньках. И он, удерживающий меня на льду, который для него, как второй дом.

Разумеется, именно в этот момент с грохотом распахивается дверь.

— Паркс! — по арене разносится грубый мужской голос. — Какого чёрта ты тут…

Джефферсон замирает.

— Чёрт, — тихо выдыхает он.

На лёд тяжёлой походкой выходит мужчина постарше в потрёпанных коньках, уперев руки в бока.

— Ты не можешь просто… — И тут он замечает меня. Его лицо мгновенно меняется. Челюсть тренера буквально отвисает. — Святые угодники. Да это же Ингрид Флоктон.

— Вы знаете, кто такая Ингрид Флоктон? — шокированно переспрашивает Джефферсон.