Пока жду её наверху в люксе, я всё никак не могу отпустить эту тему с Джейком. Я знаю о её бывшем всё. Полузнаменитый музыкант с целой сектой фанаток, которые цитируют его тексты как священное писание. Они с Ингрид годами то сходились, то расходились, подбрасывая друг о друге строчки в свои песни и играя с прессой в загадочность. Настоящий цирк. Я всегда радовался, что избежал подобного благодаря хоккейным фанаткам и быстрым интрижкам, которые никогда не доживали до следующего утра. Их последний разрыв? Золото для таблоидов. Сами они помалкивали, но по слухам, Ингрид это просто уничтожило. А её последний альбом только подлил масла в огонь. Злость в треках явно сквозила предательством, а разбитое сердце превратилось в стадионные гимны.

Именно это сейчас и крутится у меня в голове. Не ревность. Что-то другое. Мерзкое, неприятное чувство, скручивающее живот. Он сделал ей больно? Он правда решил, что может сломать её, а потом просто вернуться в её жизнь? Потому что сегодня вечером, увидев его, она выглядела потрясенной. Не тоскующей, не скучающей, а именно потрясенной. Именно потрясенной. Словно враг внезапно проник на её территорию. И я хочу знать, почему.

Я хочу быть уверен, что никогда не заставлю её выглядеть вот так.

Пальцы сильнее сжимают нож, и я с тихим звоном бросаю его на пустую тарелку.

Звук открывающейся двери ванной вырывает меня из этого круговорота мыслей. Она выходит без макияжа, с ещё влажными после душа волосами, в коротком топе и шортах, мягко облегающих её тело. Ступни замотаны бинтами. И движется она заметно медленнее, чем на сцене.

Она забирается в постель рядом со мной, уставшая, но всё равно невероятно красивая. И я не могу удержаться. Переползаю через простыни к ней, беру её ступню в руки и целую повреждённые места, одно за другим. Маленькие, почти благоговейные поцелуи там, где содрана кожа. Она смотрит на меня широко распахнутыми, глазами, во взгляде читается мягкость, грудь едва заметно вздымается, словно ей трудно перевести дыхание.

— Хочешь поговорить об этом? — тихо спрашиваю я.

Её ресницы дрожат.

— Ты про фут-фетиш, который только что продемонстрировал?

Я усмехаюсь.

— У меня нет фут-фетиша. У меня фетиш на Ингрид Флоктон. — Я легонько прикусываю её лодыжку, и она вздрагивает. — Это твой способ уйти от разговора?

Она вздыхает.

— Нет. Ты прав. Нам, наверное, стоит поговорить о нём.

Я киваю, но сразу добавляю:

— Только пойми одну вещь, мне плевать на твоих бывших. У меня самого послужной список такой, что я даже не возьмусь его считать, и я даже не собираюсь оправдываться за последние четыре года. — Провожу большим пальцем по изгибу её стопы. — Ты взрослая женщина. Сексуальная, сильная, невероятная. И жить, трахаться, спотыкаться отношениях часть твоего пути. Ты заслуживаешь этого не меньше, чем кто-либо другой. Несмотря на софиты и давление. — Я делаю глубокий вдох, вкладывая весь вес своих слов в пространство между нами. — Но мне важно понять, почему этот мудак сегодня заставил тебя так занервничать.

Она отводит взгляд, прикусив нижнюю губу. Колеблется, будто ей проще проглотить слова, чем позволить им прозвучать вслух.

— Будь со мной честна, — мягко, но твёрдо прошу я. — Я всё пойму. И всё, что ты скажешь, останется между нами.

Долгую паузу нарушает лишь её дыхание. А потом она наконец вздыхает, подтягивает колени к груди и крепко обнимает их руками. Защитная поза. Я никогда раньше не видел её такой. И в этот момент понимаю, что эта часть Ингрид куда более сокровенна, чем та, которой она поделилась со мной прошлой ночью.

— Мы с Джейком… — Она качает головой, глядя в какую-то невидимую точку на стене. — Мы были огнём. Тем самым, который либо горит ярко и жарко, либо оставляет после себя только пепел. Сам догадайся, какими были мы.

Я молчу, позволяя ей самой подобрать слова.

— В начале я даже не думала, что он может заинтересоваться такой девушкой, как я, — тихо говорит она. — НеИнгрид Флоктон, поп-звездой , а просто мной. Но он действительно был заинтересован. И сам был интересным. Не очередным мальчиком из бойз-бэнда, с которым пиарщики хотели свести меня ради хайпа. Ему хотелось говорить о поэзии и искусстве, о философии и мастерстве. Он показал мне жизнь, которой я раньше не знала. Мы сидели на его убогом балконе в Сильвер-Лейк, пили дешёвый виски из кружек, а он перебирал аккорды на гитаре до самого рассвета. Он писал строчки песен на обратной стороне чеков и салфеток и прятал их у меня в карманах, как маленькие любовные записки. Я дописывала следующую строчку, придумывала припев и тайком засовывала обратно ему под подушку. Нам казалось, что мы инь и ян, две противоположности, связанные в одно целое. — Она отводит взгляд. — Я думала, это что-то значит. Думала, это означает, что он верит в меня, даже если не может сказать это вслух.

Её голос опускается ещё ниже.

— Но чем успешнее становилась моя карьера, тем сильнее он уходил в свои«принципы» . — она делает кавычки пальцами в воздухе. — Он презрительно кривился на репетициях, называл мои песни«жвачкой для мозгов» . Если я надевала пайетки говорил, что я слишком жажду внимания. Если собирала полный стадион обвинял, что я заигрываю с публикой. И я начала… не знаю… ужиматься. — Её голубые глаза встречаются с моими. — Я буквально старалась стать менее заметной. Носила обувь без каблуков, чтобы не быть выше него. Сдерживалась на интервью, чтобы не звучать слишком гордо. Выходила отдельно, чтобы пресса не видела нас вместе. Я позволила ему подавить меня, только чтобы он не чувствовал угрозы своему эго.