На столике стоит накрытая тарелка. Я несу её к уютному креслу, ставлю телефон, прислонив к бутылке воды, и снимаю крышку с ужина. Его следующая фраза застает меня врасплох.

— Ты была невероятна сегодня.

Я поднимаю глаза от боула с лососем и рисом.

— Ты смотрел?

— Кажется, я не пропустил ни одного концерта с начала тура.

Это снова бьёт по мне. Он мой фанат. А это усложняет всё. И из-за этого трудно понять, что между нами реально, а что — нет.

Ингрид, — говорит мой внутренний голос, —тот оргазм был на миллион процентов реальным.

Но в этом весь Джефферсон: в каждый контакте, сообщении, звонке, танце на переполненном танцполе он настоящий. Открытый. Разговорчивый. Тёплый. Живой. И да, чертовски сексуальный. Поэтому болтать с ним так легко.

Мы говорим обо всём. Я рассказываю про шоу, как оно выстроено, поставлено по секундам, как каждая деталь должна выглядеть естественно, хотя я всё время считаю такты в голове. Объясняю, как выбираю песни для сет-листа, как важно чередовать темп, чтобы и мне, и залу было чем дышать. Даже признаюсь в бесконечных спорах из-за костюмов и том, сколько запасных образов я вожу на случай, если что-то порвётся или пойдёт не так.

Он слушает так, будто каждое слово имеет значение. Потом, после пары наводящих вопросов, он рассказывает об «Уиттморе», о том, как для него принципиально получать оценки за знания, а не просто за то, что он спортсмен, о предстоящих экзаменах и финальных проектах, о том, как хоккей пропитывает каждый уголок кампуса. В какой-то момент он откидывается от камеры, стучит в стену и орёт, чтобы Аксель убавил музыку. Эта внезапная вспышка раздражения заставляет меня рассмеяться.

Но потом его поза меняется и это сбивает меня с толку.

Камера чуть наклоняется, открывая бледный изгиб плеч, рельефную грудь. Он без рубашки, развалился на спинке кровати, и свет лампы заливает его кожу тёплым светом. У меня перехватывает дыхание.

Остатки холода после ванны мгновенно исчезают. По телу медленно и настойчиво расползается жар. Халат вдруг кажется слишком тёплым, слишком тяжёлым. Я дёргаю ворот, пальцы скользят по выемке у горла, и заставляю себя продолжать разговор так, будто ничего не изменилось. Будто я не представляю, каково было бы лежать рядом с ним, а не смотреть на него через экран.

— Когда я увижу тебя снова? — спрашивает он после того, как я зеваю уже в третий раз. В его тоне уверенность, будто он знает ответ, но всё равно хочет услышать его от меня.

Я вздыхаю.

— Не скоро. У меня две недели подряд на юге. Шарлотт, потом три ночи в Атланте, ещё четыре во Флориде.

Он стонет, запуская руку в волосы, и я мельком вижу его мощный бицепс с черной татуировкой на гладкой коже.

— Похоже, мне придется продолжать звонить и писать.

— А мне, похоже, придется продолжать отвечать, — поддразниваю я.

Он облизывает нижнюю губу и мой рот невольно приоткрывается. Между нами натянутое, пульсирующее напряжение, даже через экран. А может, именно из-за него. Такое чувство, будто он стоит прямо передо мной. И эта тяга, расцветающая в груди, пугает, ведь хотеть большего — это первый шаг к разбитому сердцу. Глядя в эти синие глаза, я должна решить: стоит ли Джефферсон Паркс такого риска.

Глава 13

Джефферсон

Вечер пятницы. Прошла почти неделя после победы в «Замороженной четверке», а адреналин всё ещё гудит в крови. И не только у меня. Парни решили закатить вечеринку в Поместье. Наш последний вздох свободы перед экзаменами, перед тем как всех разбросает по работам, выпускным и взрослой жизни. Почему бы и нет? Наши дни в Уиттморе подходят к концу, и кажется, каждый здесь намерен выжать максимум из этой победы.

Держу в руке запотевшую бутылку холодного пива. Вокруг меня, как спутники на орбите, крутятся трихоккейные зайки . Обычно это был бы идеальный вечер, лёгкий флирт, улыбки, мягкие прикосновения, девушки, которые знают правила игры и прекрасно понимают, на что я способен. Но сегодня? Сегодня они задают вопросы.

— Ингрид Флоктон, — говорит Шантель, ее глаза сверкают от жажды сплетен. — Ты правда с ней познакомился? Какая она?

Правда уже вертится на кончике языка: умная, сексуальная, красивая, живая. Блядь. Чтобы описать её не хватит слов. Но я проглатываю правду, делаю глоток пива и выдаю заготовленную фразу:

— Такая же, как в СМИ.

Алисия наклоняется ближе, ее глаза подведены широкими и резко вздернутыми вверх стрелками.

— А как вы вышло, что ты с ней танцевал?

Мы вернулись из Чикаго не только чемпионами «Замороженной четверки», но и с ворохом слухов о том, что тусовались с самой Ингрид. Я уже слышал эту историю раз десять, как девчонки познакомились с ней в «Барсучьем Логове», подружились, и всё как-то закрутилось.

Этого бы вполне хватило, чтобы утолить любопытство публики, но то, что нас двоих заметили на танцполе, вывело сплетни на новый уровень. Плюс, та шапка с помпоном была из коллекции Рида для команды. После того как Ингрид появилась в ней на игре, шапка и весь остальной мерч команды разлетелись за час.