— Это нереально. Ингрид, ты официально испортила нам обычные места навсегда.

Я смеюсь, снимая пальто и передавая его Мэдисон, которая складывает его с военной точностью и вешает на спинку кресла.

— Разве парни не идут в профи? Уверена, у вас ещё будут лучшие места.

— Да, но мы уже не будем вместе, — мягко говорит Надя, глядя на меня. — Так что спасибо тебе. Правда.

Шайбу вбрасывают, и рёв толпы пробивается сквозь стекло, приглушённый, но всё равно заряжающий. Даже отсюда чувствуется напряжение. Джефферсон там, на льду, движется быстрее, чем успевают мои глаза, но я чувствую его. Это похоже на магнитное притяжение.

Я не до конца понимаю правила: постоянные смены линий, то, как шайба исчезает в суматохе клюшек и тел. Но энергия заразительная. Каждый раз, когда кого-то впечатывают в борт, вся арена вибрирует.

— Боже, ты видела этот удар?! — Шелби почти визжит, сжимая пиво, как антистресс.

— Чисто, — уверяет Твайлер, хотя в голосе слышно сомнение.

— В этом весь кайф, — усмехается Надя. — Контролируемое насилие.

Я смеюсь, качая головой, но взгляд всё равно снова и снова возвращается к Джефферсону. Когда он на льду, толпа реагирует ещё до того, как я понимаю, что происходит, будто все чувствуют, что сейчас что-то будет. И дело не только в нём, а в том, как он и команда движутся как единое целое. Точный пас, быстрая смена позиции, кто-то всегда на месте. Это хореография без музыки, идеально синхронизированная и при этом беспощадная.

Это напоминает мне о том, как я стою на сцене с моими музыкантами и танцорами, и всё вдруг сливается воедино, и даже звук становится громче. Инстинктивное взаимодействие. И Джефферсон чувствует себя в этом, как рыба в воде. Он одновременно ведёт и доверяет, и это делает их всех сильнее вместе.

Я делаю глоток и откидываюсь в мягком кресле, делая вид, что просто провожу вечер с девчонками. Но каждый раз, когда номер 23 проносится мимо, я ловлю себя на том, что задерживаю дыхание. Я думаю о том поцелуе, о том, как руки, которые с такой силой управляют клюшкой, были на мне прошлой ночью. Сильные, но бережные.

Я обмахиваюсь ладонью.

— Ты в порядке? — Мэдисон окидывает меня взглядом.

— Да, просто жарко в этой одежде.

Она почти не смотрит игру, листает телефон.

Шайба внизу мечется по льду, от клюшки к клюшке так быстро, что я едва успеваю за ней. И вдруг Джефферсон рвётся к воротам, проскальзывает мимо защитника Сент-Олдена, плечи опущены, коньки взметают веер крошечных льдинок, когда он разворачивается.

— Сейчас, — шепчет Надя, наклоняясь вперёд и упираясь руками в колени.

Всё происходит в одно мгновение. Резкий удар клюшкой, шайба летит мимо вратаря, загорается лампа.

Толпа взрывается. Волна звука такая мощная, что я чувствую её в груди.

— ДА! — Твайлер вскакивает, тарелка с едой летит на пол. Шелби и Надя хватают друг друга в восторженных объятиях.

А я? Я замираю. Сердце в горле, ладони влажные. Потому что Джефферсон почти не празднует с парнями, которые его окружают. Шлем всё ещё на нём, но взгляд поднимается вверх, и, клянусь, он смотрит прямо в нашу ложу. Прямо на меня.

Всё вокруг исчезает. Я ничего не слышу, словно погружаясь под воду. Он улыбается дико и неудержимо. В этот момент я осознаю, что никогда в жизни не была так возбуждена.

Опускаюсь обратно в кресло, пытаясь выглядеть так, будто все мои чувства только что не вышли из-под моего контроля, но бесполезно.

Два поцелуя и этот мужчина уже проник мне под кожу. Что будет, если я впущу его ещё дальше?

* * *

Всё решается в последние минуты игры. Уиттмор ведёт в одну шайбу, а Сент-Олден пускает в ход всё, что у них осталось, каждый отчаянный приём. Напряжение такое, какого я ещё никогда не испытывала. В моём мире победы выглядят иначе. «Грэмми», статуэтки MTV, золотые диски… там нет тикающих секунд, нет соперника, дышащего в затылок, нет драки за одну-единственную шайбу. Это жёстко. Брутально. Шайба режет лёд, как лезвие, форвард Сент-Олдена замахивается, вкладывая в бросок всё, что у него есть.

Он бросает.

Аксель падает, щитки захлопываются, как стальной капкан, и шайба исчезает в нём целиком.

Сирена.

На полсекунды наступает тишина. Будто вся арена разом втягивает воздух.

А затем всё взрывается. Чистое безумие. Болельщики вскакивают со своих мест, кричат до хрипоты, от звука я чувствую вибрацию во всем здании. Бело-синие флажки хлещут по воздуху, как шторм. Игроки набрасываются на Акселя, наваливаясь друг на друга в экстазе. Со скамьи запасных врываются остальные, все смеются и вопят, перекрикивая друг друга. Уиттмор сделал это. Они выиграли «Замороженную четверку».

— Пошли! — визжит Твайлер, буквально дрожа на месте, и мёртвой хваткой вцепляется мне в запястье.

— Куда? — спрашиваю я, всё ещё моргая, пытаясь осознать хаос внизу.

— На лёд. Праздновать, — Надя уже на полпути к лестнице. Говорит так, будто это самая очевидная вещь в мире.