— Потому что этот бургер самый офигенный, — небрежно отвечаю я, несмотря на то, что с тех пор, как увидел её на трибунах, нахожусь на взводе.

Я как раз пытаюсь придумать, как остаться с Ингрид наедине, когда Мэдисон возвращается… без неё. Хм. Я пользуюсь шансом и выскальзываю из помещения, наполненного смехом и шумом в коридор. Здесь квартира кажется ещё больше — высокие потолки, комнаты перетекают одна в другую. Мои шаги эхом отдаются по паркету, пока я не слышу что-то едва различимое — скрип, движение — из комнаты слева.

Заглядываю внутрь.

Она стоит у антикварного стола, выкрашенного в насыщенный бирюзовый цвет, и кончиками пальцев скользит по дереву, будто пытается обрести опору.

— Привет, — говорю я, прислонившись к дверному косяку.

Она резко поднимает голову, лавандовые волосы рассыпаются по плечам.

— Привет.

Мгновение мы просто смотрим друг на друга. Ни толпы, ни музыки, ни команды. Только мы.

— Это… неожиданно, — говорю я наконец.

— Я должна тебе всё объяснить. — Она сплетает пальцы. Редкий для неё признак волнения. — На днях мы с Мэдисон зашли за бургерами в «Барсучье логово», и Шелби была нашей официанткой.

Я поднимаю руку, останавливая её.

— Не нужно объяснять.

— Правда? — она приподнимает брови.

— Всё и так понятно.

Между ее бровей пролегает морщинка.

— В каком смысле «понятно»?

Я позволяю улыбке тронуть губы, стараясь перевести всё в шутку.

— Ты мной одержима.

Она разражается резким, недоверчивым смехом.

— Боже. Ты невозможен.

— Разве я не прав? — я прохожу вглубь комнаты, сокращая дистанцию между нами.

Её улыбка чуть гаснет, взгляд на мгновение падает на мою грудь и тут же возвращается к лицу. Она уже рассматривала меня раньше, когда я задрал футболку, показывая Твайлер синяк. Сейчас? Черт, от искр, что вспыхивают в ее глазах, меня самого едва не сбивает с ног. Я хочу снова её поцеловать. И не только. Я хочу прижать её к этому бирюзовому столу, попробовать её, получить ответы губами, а не словами.

Но её эмоции сложно прочесть — я вижу, что ситуация её слегка забавляет, но есть ещё что-то, чего я не могу распознать. Это из-за меня? Из-за команды? Из-за чего-то большего, чего я пока не вижу?

Напряжение становится таким густым, что в нем можно задохнуться. И единственное, о чём я думаю: с этой девушкой я вляпался по уши.

Ингрид первой нарушает тишину.

— Тот синяк.

— А что с ним?

— У меня есть кое-что для него.

Она идёт к двери и сворачивает дальше вглубь квартиры. Мы останавливаемся у спальни. Огромной. Яркой. Пудрово-розовой, с бирюзой и мягкой зеленью. Чисто женской, но взрослой, не похожей на студенческие общаги и крошечные комнаты в нашем районе Шотган возле кампуса. Я бывал в постелях многих девушек, но эта другая не из-за роскоши. Она другая, потому что принадлежит ей.

Моему номеру один.

Взгляд падает на кровать, заваленную кучей подушек, с кованым железным изголовьем. Перед глазами вспыхивает образ Ингрид на четвереньках, ее тонкие пальцы сжимают кованое железо... Твою мать.

Не подозревая о моих фантазиях, она уходит в другую комнату — на этот раз в огромную ванную, где открывает шкафчик. Там десятки ячеек с этикетками, всё рассортировано, как в аптеке. Проведя пальцем по надписям, она достает стеклянную баночку и поворачивается ко мне.

— Арника. Помогает от отёков и воспаления.

Я беру банку, кончики пальцев задевают её руку.

— Да? И откуда ты так много знаешь о синяках?

— Откуда я знаю о синяках? — повторяет она с выражением лица, которое иначе как скептическим не назовешь. — Ты шутишь?

Я пожимаю плечами.

— Ну, очевидно, у тебя отличная выносливость и сила, но тебя же не впечатывают в борт раз за разом мужики под два метра ростом и весом под сотку.

— Бедный малыш. — Она надувает губы — снисходительно и почти издевательски. — Ты прав. У меня отличная выносливость и сила, но мне никто не выдаёт щитки и перчатки. Я выхожу на сцену в блестящем спандексе и на пятнадцатисантиметровых каблуках. Меня поднимают на тросах, носят танцоры, я три часа подряд играю на гитаре или пианино. У моих мозолей есть свои мозоли. Одни синяки сменяются другими. Мышцы ноют, а потом я встаю и делаю всё это снова.

— Ну… теперь я чувствую себя мудаком.

— И правильно.

— Вау, — говорю я, откручивая крышку просто для того, чтобы занять чем-то руки. — То есть ты не только талантливая и красивая, но ещё и крепкий орешек. Мне уже стоит начинать тебя бояться?

— Глупые мужчины уже совершали ошибку, недооценивая меня, — она откидывается на мраморную столешницу, сгибая одну из своих длинных ног в колене.

— Я не глупый. Но мне говорили, что я упрямый.

Её губы дёргаются, будто она сдерживает улыбку.

— Ты невыносим.

— Невыносимо обаятельный? — я дарю ей свою лучшую ухмылку.