Натаниэль наконец пошевелился. Он шагнул ко мне, зашёл за спину и взялся за ручки кресла. Его движения были механическими, лишёнными всякой теплоты. Он повёз меня вперёд, молча, как возят багаж.

Я сидела, глядя остекленевшим взглядом прямо перед собой. Мимо проплывали лица, свечи, цветочные гирлянды, но я их не видела. Единственное, что я чувствовала сейчас — это мучительное, раздирающее желание исчезнуть. Сжаться в комок, стать крошечной, невидимой, раствориться в воздухе. Сбежать в самый тёмный, самый дальний угол поместья и никогда, никогда больше не позволять никому смотреть на меня так, как смотрела она.

***

Столовая встретила нас удушающим великолепием. Сотни свечей в массивных канделябрах плавили воздух, заставляя золото на стенах гореть нестерпимо ярко. Длинный стол ломился от яств: серебряные блюда с дичью, истекающей соком, горы устриц на льду, сложные башни из паштетов и фруктов. Сладковатый запах белых лилий, расставленных в высоких вазах, смешивался с ароматом жареного мяса, дорогих напитков и тяжёлых духов, создавая тошнотворную, дурманящую смесь.

Меня усадили во главе стола, по правую руку от Натаниэля. На то самое почётное место, где должна сидеть хозяйка дома, сердце семьи. Но я чувствовала себя не хозяйкой, а дорогим, но сломанным украшением. Нарядной фарфоровой куклой, которую достали из коробки, смахнули пыль и выставили на всеобщее обозрение, чтобы доказать: «Смотрите, она всё ещё существует».

Слуги бесшумными тенями скользили за спинами, наполняя тарелки. Передо мной поставили бульон — прозрачный, золотистый. Я взяла ложку, и она показалась мне неподъемной, поднесла ее ко рту, но горло перехватило спазмом. Желудок скрутило тугим узлом, протестуя против любой еды. Пришлось опустить ложку обратно и просто водить ею по тарелке, создавая видимость трапезы.

Натаниэль сидел рядом, прямой, как натянутая струна. Он вёл светскую беседу с лордом Эшби о последних парламентских дебатах, кивал в нужных местах, даже слегка улыбался. Его маска была безупречна, броня непробиваема.

Пока не раздался смех.

Он прорезал гул голосов, словно звон разбитого хрусталя, громкий, уверенный, привлекающий внимание.

Натаниэль запнулся на полуслове. Я увидела, как его взгляд, до этого вежливо-отстранённый, метнулся к центру стола.

Там сидела она. Блондинка в красном смеялась над шуткой соседа, картинно запрокинув голову. Это движение было рассчитанным и безупречно соблазнительным: оно обнажало длинную, белоснежную линию шеи, подставляя её свету свечей.

Взгляд Натаниэля прикипел к этой обнаженной коже. Он смотрел на неё так, словно в комнате больше никого не было.

Это длилось всего секунду.

Заметив моё движение, он резко моргнул, словно выходя из транса, коротко глянул на меня, но тут же отвел взгляд, уставившись в свою тарелку, будто она была невероятно интересна.

— За здоровье леди Блэкторн! — провозгласил кто-то с дальнего конца стола, поднимая бокал.

Эти слова прозвучали как издевательство.

— За чудесное выздоровление!

— За прекрасную хозяйку!

Гости зашумели, чокаясь, улыбаясь мне.

Я растягивала губы в ответ. Щеки болели от напряжения, уголки рта подрагивали. Я кивала, как китайский болванчик.

— Благодарю вас... Вы так добры...

Слова благодарности слетали с языка автоматически, вежливые, пустые. Внутри же была пустота, холодная и беспросветная. Я хотела только одного: чтобы этот бесконечный спектакль закончился. Чтобы погасли свечи. Чтобы исчезли эти жующие, пьющие, лживые лица. Я мечтала сорвать с себя это красивое голубое платье, ставшее мне тесным, смыть грим, под которым я прятала болезненную бледность, и забиться под одеяло с головой. Забыть этот вечер.

Ужин тянулся бесконечно. Блюда сменяли друг друга. Люди ели, пили, смеялись. Оркестр играл что-то лёгкое и весёлое. А я сидела, сжавшись внутри, и просто ждала.

***

После ужина гости перешли в бальный зал.

Оркестр занял своё место на возвышении у дальней стены и пространство наполнилось лёгким перезвоном струн.

Нора подкатила моё кресло к группе пожилых дам, расположившихся вдоль стены. Они приветствовали меня кивками, посочувствовали моему состоянию и вернулись к обсуждению платьев гостей и последних светских новостей.

Бонни присела рядом со мной на стул, взяла мою руку.

— Как ты себя чувствуешь, сестрёнка? Устала?

Я сжала её пальцы, благодарная за заботу.

— Немного. Но всё в порядке.

Она улыбнулась, но в глазах читалась тревога.

— Если хочешь, я останусь с тобой. Мне не обязательно танцевать.

Я покачала головой.

— Не говори глупостей. Иди, веселись, не стоит упускать шанс.

Бонни колебалась, но тут к ней подошёл молодой человек, поклонился и попросил её руки для танца. Она бросила на меня вопросительный взгляд. Я улыбнулась, кивнула. Она засмеялась, поднялась и позволила увести себя на паркет.