Я попыталась оценить сумму в современных деньгах, но мысли путались, отказываясь укладываться в стройную цепочку. Много? Мало? Для двадцать первого века эта сумма звучала почти смешно, но интуиция подсказывала, что здесь, в девятнадцатом веке, всё иначе.

Я вернулась к папке, лихорадочно перебирая оставшиеся бумаги. Мне нужна была точка отсчета, что-то, с чем можно сравнить.

И я нашла.

Почти в самом конце стопки документов лежал тонкий листок. Заказ на изготовление инвалидного кресла. Мастерская Томаса Харрисона, Кингс-Кросс. Описание конструкции, размеры, материалы. И внизу итоговая сумма.

Тридцать пять фунтов.

Тридцать пять.

Я уставилась на эти цифры, не в силах оторвать взгляд. Математика была жестокой и беспощадной. Семьсот пятьдесят разделить на тридцать пять. Чуть больше двадцати. Колье для любовницы стоило в двадцать один раз дороже, чем средство передвижения для жены-калеки.

Воздух застрял в груди комком, отказываясь выходить. Пальцы сжались, сминая край листа. В висках застучала горячая, яростная кровь. Я хотела разорвать этот проклятый счет, швырнуть его Натаниэлю в лицо, заставить его посмотреть мне в глаза и объяснить, как он посмел.

Я сделала несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться. Руки дрожали так сильно, что я едва удерживала папку. Нужно было убрать её обратно, закрыть ящик, уехать отсюда. Прямо сейчас, пока ярость не затопила полностью, пока я ещё способна двигаться.

Я попыталась сунуть папку в ящик, но пальцы не слушались, движения были резкими, неловкими. Край кожаного корешка зацепился за деревянный фасад, я толкнула сильнее. Папка вырвалась из рук, полетела вниз и с глухим стуком ударилась о пол.

Бумаги веером разлетелись по ковру. Белые прямоугольники, освещенные луной, лежали хаотичной россыпью вокруг моего кресла, обвиняя меня в содеянном.

Я смотрела на этот беспорядок и понимала, что не смогу ничего собрать. Наклониться, дотянуться до пола, аккуратно сложить всё обратно. Мое чертово сломанное тело не позволит мне даже этого. Я могла только сидеть и смотреть на результаты своей несдержанности.

Ну и ладно.

Пусть утром он войдет сюда и увидит. Пусть поймет, что я знаю. Хуже уже не будет. Что он сделает? Выгонит из дома? Так я и сама больше не хочу здесь оставаться.

Я развернула кресло и выехала из кабинета, не оглядываясь.

***

Нора ждала меня в холле в компании двух лакеев. При виде меня на ее лице отразилось облегчение, смешанное с беспокойством.

— Миледи, слава Богу! Я уже думала... — Она осеклась, рассмотрев моё лицо при свете канделябра. — Вам нехорошо? Позвать доктора?

— Нет, — голос прозвучал глухо. — Просто проводи меня в спальню.

Слуги спустили лифт, затащили кресло внутрь. Я сидела, глядя в одну точку, пока мы медленно ползли наверх. Музыка внизу всё ещё играла. Смех, голоса, звон бокалов не стихали. Праздник продолжался без меня. И хорошо. Пусть веселятся и танцуют до рассвета. Мне всё равно.

В спальне Нора начала осторожно снимать с меня платье, расстегивая крючки на спине один за другим. Шелк соскользнул вниз, обнажая плечи. Потом корсет, нижние юбки. Она работала молча, но я чувствовала её взгляд, изучающий, встревоженный.

— Нора, — позвала я, когда она помогала мне натянуть ночную сорочку.

— Да, миледи?

— Сколько тебе платят?

Она замерла, держа в руках край ткани. Удивление отразилось на лице.

— Простите?

— Твоё жалование. Сколько ты зарабатываешь?

Нора медленно опустила сорочку мне на плечи, разглаживая складки. Лицо её покраснело.

— Двадцать пять фунтов в год, миледи, — ответила она тихо, будто стесняясь этой суммы. — Это очень хорошее жалование для горничной. Ваша семья добра к слугам и платит больше, чем в других домах. Многие девушки мечтают попасть сюда на службу.

Двадцать пять фунтов.

Я закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел.

Тридцать лет. Норе нужно отработать тридцать лет, не тратя ни пенни, чтобы накопить ту сумму, которую Натаниэль швырнул на шею любовницы за один визит к ювелиру. Тридцать лет жизни, проведенных в чужом доме, в заботах о чужой семье, равнялись одной безделушке, которую та женщина надела сегодня, чтобы унизить меня.

— Миледи? — Нора коснулась моего плеча. — Вам точно нехорошо. Вы такая бледная...

— Всё в порядке, — соврала я. — Просто устала. Помоги мне лечь.

Она помогла мне пересесть из кресла, взбила подушки, укрыла одеялом. Поправила край, убрала с лица выбившуюся прядь волос. Её движения были такими заботливыми, почти материнскими. Двадцать пять фунтов в год за то, чтобы ухаживать за чужой больной женщиной. Без выходных, без собственной жизни.

— Спасибо, Нора, — прошептала я. — Можешь идти.

Она присела в реверансе и вышла, прикрыв за собой дверь.