Дама в красном не просто вошла, она вторглась в пространство холла, мгновенно перетянув на себя всё внимание. Она пересекала зал плавной, неспешной походкой хищницы, которая точно знает: её добыча никуда не денется. Пышная юбка шуршала при каждом шаге, покачиваясь в такт движениям бедер и приковывая восхищенные взгляды мужчин. Женщины же, напротив, поджимали губы и провожали её осуждающим шепотом, но она словно не замечала их существования. Ей было всё равно. Она играла для одного-единственного зрителя.

Я смотрела на неё во все глаза, болезненно отмечая каждую деталь. Ей было около тридцати — тот самый возраст расцвета, когда юношеская угловатость сменяется уверенной, зрелой чувственностью. Яркий, вызывающий макияж подчеркивал безупречную белизну кожи, алые губы влажно блестели.

Контраст между нами был разительным. Я в своём воздушном, бледно-голубом платье казалась рядом с ней призраком, запертым в инвалидном кресле. Она же была самой жизнью — яркой, громкой, пугающе телесной. Огонь и лед. Порочная страсть и вынужденная невинность.

Она остановилась прямо перед Натаниэлем, проигнорировав всех остальных, и присела в реверансе. Медленно, демонстративно низко. Настолько низко, что глубокое декольте её платья открыло практически всё, что только можно было открыть, не нарушив границ приличий окончательно. Тяжелые локоны медового цвета скользнули вперед, обрамляя лицо золотистой волной.

Она задержалась в этой позе на долю секунды дольше необходимого. Это была не дань уважения хозяину дома, нет. Это было приглашение. Она давала ему возможность полюбоваться видом, и в этом жесте сквозила такая интимность, от которой мне захотелось стыдливо отвести взгляд.

Но я не отвернулась. Я смотрела на её шею, где в свете свечей ослепительно сверкало колье.

Рубины размером с перепелиное яйцо горели на её коже, как капли свежей крови. Они были обрамлены россыпью крупных бриллиантов, каждый из которых сам по себе стоил небольшого состояния. Это украшение было настолько роскошным, что граничило с вульгарностью. Оно не просто украшало, оно кричало о баснословном богатстве дарителя и об особом положении его владелицы.

Натаниэль стоял неподвижно, как статуя. Ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он смотрел на склоненную перед ним женщину.

— Мадам Кронберг, — наконец произнес он.

Голос прозвучал формально, в нём не было ни капли тепла. Но я видела как окаменели его плечи, а руки за спиной сжались в кулаки.

Женщина медленно выпрямилась, и её взгляд, наконец, опустился на меня.

Её глаза выражали что угодно, кроме почтения к хозяйке дома. Она смотрела на меня сверху вниз — буквально и фигурально. Её холодные голубые глаза скользнули по моему лицу, отмечая бледность и, наверное, страх, который я не успела скрыть. Затем взгляд двинулся ниже. Прошелся по плечам, укутанным в "паутину" шали, по моим рукам, судорожно вцепившимся в подлокотники, и, наконец, остановился на ногах, скрытых складками юбки.

Она смотрела на моё кресло не с жалостью, а с каким-то мстительным удовлетворением. В её глазах читалось торжество победительницы, обнаружившей, что соперница даже не может встать, чтобы принять бой.

Уголок её напомаженного рта дрогнул в едва заметной, снисходительной усмешке. Она ничего не сказала, не кивнула, даже не моргнула в знак приветствия. Просто скользнула по мне безразличным взглядом, словно я была не живым человеком, не законной супругой лорда Блэкторна, а досадным предметом интерьера — банкеткой или подставкой для цветов, которую забыли убрать из холла.

Шурша алым шёлком, она демонстративно отвернулась и плавной походкой направилась в бальный зал, оставляя за собой шлейф тяжёлых, пряных духов.

Щёки вспыхнули. Я сидела, пригвождённая к месту своим недугом, и чувствовала, как пальцы до боли сжимают дерево подлокотников. Это было не просто пренебрежение. Это было публичное уничтожение. И множество глаз вокруг видели это. Слуги, замершие у стен, гости, перешёптывающиеся за веерами, моя семья... Все они были свидетелями того, как меня превратили в пустое место в собственном доме.

Сердце сжало ледяным спазмом. Мне было жизненно необходимо, чтобы кто-то опроверг это, чтобы подтвердил мою реальность.

Я резко вскинула голову, стараясь поймать взгляд Натаниэля.

Посмотри на меня, — молила я про себя, впиваясь глазами в его профиль. — Пожалуйста, просто взгляни. Дай мне понять, что ты не с ней. Что я для тебя существую. Улыбнись, кивни, сожми моё плечо, сделай хоть что-нибудь!

Я ждала, что он возмутится её дерзостью. Что его глаза найдут мои, и в них я увижу поддержку, извинение, обещание защиты. Мне нужен был этот якорь, чтобы не утонуть в волне унижения.

Но Натаниэль стоял неподвижно, словно высеченный из гранита. Его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах ходили желваки, но он упорно смотрел куда угодно, только не на меня.

Он знал, что я ищу его поддержки, и сознательно отказывал мне в ней.

Внутри что-то оборвалось с тонким, жалобным звоном. Его молчание кричало громче, чем красное платье той женщины. Я осталась совершенно одна посреди сияющего холла, полного людей.

Голос мистера Грейвза, объявившего последних гостей, донёсся до меня словно сквозь толщу воды. Процессия закончилась. Напряжение в воздухе слегка спало, толпа зашевелилась, потекла в сторону столовой, повинуясь приглашению слуг.