Шаги над головой стихли. Скрипнула половица, щелкнул замок.

Как только тишина сомкнулась над домом, маска равнодушия, которую Кьен держал на лице последние часы, треснула и осыпалась.

Он сполз по стене на пол, подтянул колени к груди и обхватил голову руками. Его начало трясти. Это была крупная, уродливая трясучка, которую невозможно было унять. Зубы выбивали дробь, дыхание рвалось из горла короткими, всхлипывающими хрипами.

«Она извинилась».

Эта мысль билась в голове, вызывая тошноту.

Хуже этого быть не могло.

Если бы она ударила его ножницами у стола, в плечо, грудь, полоснула по лицу — это было бы понятно. Это было бы честно. Боль — простая валюта. Если ты ошибся, то платишь кровью. У боли есть начало и конец. Когда тебя бьют, ты знаешь правила игры. Ты можешь сжать зубы, уйти сознанием в серую точку где-то на потолке и просто переждать, пока тело перестанет быть твоим.

Но она не ударила, она отступила. А потом вернулась с едой и мягким голосом.

И она улыбалась.

Кьен зажмурился до цветных пятен, вжимая пальцы в волосы.

В «Шелковом Доме» улыбались только перед самым страшным. Хозяйка всегда говорила ласково, называла «мой сладкий мальчик», «мое сокровище», когда вела в "комнату воспитания". Она гладила по щеке той же рукой, которой через минуту, с холодной методичностью, ломала ему пальцы за пролитое на гостью вино.

— Ты не виноват, — ворковала она, глядя, как он корчится на полу. — Ты просто забыл правила. Обещаю, как только ты научишься, нам больше никогда не придется этого повторять.

А потом, когда крики стихали, она всё с той же приторной улыбкой, вливала ему в рот исцеляющее зелье.

Оно было горьким, вяжущим и стоило целое состояние. Но товар должен выглядеть безупречно: ни синяков, ни шрамов, ни распухших суставов.

Кьен ненавидел это зелье даже больше, чем саму боль. Боль была честной, а зелье означало долг.

Каждый глоток этого эликсира записывался на его счет. И каждый потраченный медяк нужно было отработать. А лучше всего, как известно, оплачивались самые унизительные, самые тошнотворные заказы, от которых у нормальных существ выворачивало душу наизнанку.

Мягкость — это всегда ловушка. Это инвестиция, за которую потом сдерут три шкуры.

«Если ты чего-то не умеешь, скажи мне. Я не буду сердиться».

Ложь, грязная ложь. Она усыпляет бдительность. Она хочет, чтобы он расслабился. Чтобы он поверил, открыл шею, показал слабость. И вот тогда она нанесет удар. Какой? Что она придумает?

Неизвестность разъедала внутренности, как кислота.

Он смотрел на свои руки. Они снова дрожали, тот самый проклятый, неуправляемый тремор, который подвел его с тканью.

Когда она протянула ему ножницы, его накрыло паникой. Ему, рабу, дали в руки острое лезвие?

Это была проверка, изощренная провокация.

Он был уверен: стоит ему сжать рукоятку, как хозяйка закричит, обвиняя его в покушении. Он ждал удара в спину каждую секунду. Именно поэтому пальцы и не слушались, превратившись в деревянные крюки.

И теперь, глядя на дрожащие ладони, он понимал: испытание не закончилось. Оно только началось.

Зачем она тянет?

Внутри поднималась волна истерического, черного отчаяния. Ему хотелось вскочить, побежать наверх, выломать эту хлипкую дверь и заорать ей в лицо: «Бей! Просто ударь меня! Сделай это сейчас!»

Пусть она покажет своё настоящее лицо. Пусть сбросит эту липкую маску заботы и превратится в чудовище, которым она и является. Которым являются все они — женщины, получившие власть.

Он знал этот тип: мягкие руки, сладкие голоса, запах духов, скрывающий гниль. Они были страшнее мужчин, те били, чтобы сломать тело. Женщины потрошили душу, а потом собирали её заново, оставляя крючки внутри, чтобы дёргать за них, когда захочется.

Пусть причинит боль сейчас. Пусть ударит, унизит, заставит ползать, лишь бы он мог выдохнуть, отключиться и знать, что наказание свершилось. Что мир снова стал простым и понятным, где есть вина и есть расплата.

Ожидание казни, подвешенное на тонкой нити фальшивой доброты, было в сто крат мучительнее самой плахи.

Кьен свернулся в клубок на тощем матрасе, уткнувшись лбом в колени. Он не спал, его слух, обостренный до предела паранойей, ловил каждый шорох старого дома.

Он ждал, знал, что улыбка сползет. И он должен быть готов, когда это случится. Он не позволит себе поверить. Никогда больше.

_______________________________

Новая история в литмобе "Эльф в беде"

Надина Новак

Эльф по скидке

Клиентка заявила:

— Хочу эльфа, но так, чтобы не слишком дорого. Лучше со скидкой.

Я подумала:

— Ну, бывает.

Когда дама добавила:

— И чтобы в спальне был, как демон-чемпион.

Я понимающе кивнула, подумав: "Логично. Все хотят. Я бы и сама от такого не отказалась".