Горшок с рагу стоял не на краю, а в самом центре, прямо над адским пламенем. Из-под крышки валил черный, едкий дым.

Эстер схватила прихватку, обожгла пальцы, но стащила горшок на пол. Открыла крышку.

Внутри лежали черные, обугленные кусочки, бывшие когда-то отборной говядиной. Всё выкипело и сгорело дотла.

Эстер стояла над погибшим ужином, чувствуя, как к горлу подкатывает комок слез. Это было не просто мясо, это был её праздник. Её маленькая награда за все унижения и страхи.

Она медленно подняла голову.

Кьен молча стоял у раковины.

— Зачем? — выдохнула Эстер и закашлялась, в горле першило от запаха гари. — Зачем ты растопил печь так сильно? Я же оставила томиться…

Кьен медленно перевел взгляд с пылающей топки на неё. В отблесках огня его лицо казалось высеченным из мрамора, на нем не отражалось никаких эмоций, только странная, неуместная здесь сосредоточенность.

— Вода, госпожа, — ответил он глухо. — Вы сказали, у нас праздник. Я подумал, вы захотите принять ванну, расслабиться.

Он сделал крошечную паузу перед последним словом, и в ней повис тяжелый, душный намек.

— Чтобы нагреть полный бак до нужной температуры, в которой кожа распарится и станет мягкой, нужен сильный огонь, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза, чего обычно избегал.

Эстер вспыхнула. Кровь прилила к щекам, и жар от печи был тут ни при чем. Его слова нарисовали в воображении картину, которой не место было на её скромной кухне: она, нагая, в горячей воде, и этот эльф, который знает толк в том, как доставлять удовольствие…

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение.

— Но рагу… — Эстер опустила руки. Сил злиться не было, их вытеснила неловкость. — Ты сжег наш ужин, Кьен. Мы остались без еды.

Он скользнул равнодушным взглядом по черному месиву в горшке. В его глазах читалось искреннее недоумение: разве горячая вода и нега не стоят куска подгоревшего мяса?

— Я могу потереть вам спину, если вода уже нагрелась, — предложил он ровным голосом. — Чтобы компенсировать неудобство.

Эстер поперхнулась воздухом.

— Нет! — воскликнула она слишком резко. — Нет. Не нужно. Иди… иди к себе. Я сама разберусь с этим.

Кьен чуть склонил голову и бесшумно растворился в полумраке коридора, оставив её наедине с испорченным праздником и пылающим лицом.

В тот вечер она жевала краюшку хлеба с остатками зелени. Вино пить не стала, оно казалось кислым. Праздник превратился в поминки по надеждам.

***

Следующие дни превратились в полосу препятствий. Неудача с ужином словно открыла шлюзы для мелких бытовых катастроф.

Эстер получила новый срочный заказ — полдюжины камзолов для городской стражи. Сроки горели. Она работала почти без отдыха, спала урывками, питалась всухомятку. Нервы были натянуты до предела, любое лишнее движение вызывало вспышку раздражения.

Она торопилась, ей нужно было взять фурнитуру на складе.

В коридоре было темно. Эстер шла быстрым шагом, почти бежала, думая только о том, успеет ли закончить пошив до полуночи.

Удар пришелся прямо по голени.

Острая боль пронзила ногу, заставив её вскрикнуть. Эстер споткнулась, потеряла равновесие и рухнула на колени, больно ударившись ладонями о доски.

И тут же почувствовала, как холодная вода пропитывает подол платья.

Ведро. Проклятое ведро с грязной водой, которое Кьен оставил посреди прохода после мытья полов.

Эстер сидела в луже, баюкая ушибленную ногу. Слезы боли и бессильной ярости брызнули из глаз.

— Кьен! — хотела заорать она так, чтобы стекла задрожали.

Но она стиснула зубы до боли в челюстях.

«Успокойся. Ты обещала быть терпеливой, обещала учить».

Она сглотнула соленый ком в горле, поднялась, хромая, и пошла переодеваться. Мокрое платье полетело в угол с такой силой, будто это оно было виновато во всех её бедах.

***

К концу второй недели напряжение в доме можно было резать ножом. Эстер молчала, замкнувшись в своей работе. Кьен молчал, стараясь быть невидимым, но его "невидимость" оборачивалась то забытой тряпкой, то не туда поставленной кружкой.

Вечер пятницы выдался особенно тяжелым. За окном хлестал дождь, барабаня по крыше и добавляя тревожности.

Эстер стояла у большого раскройного стола в мастерской. Несколько горящих свечей отбрасывали длинные тени. Она чертила мелом сложную линию рукава, высунув кончик языка от усердия. Тишина, покой, концентрация. Мир сузился до кончика мела и черного сукна.

Кьен возился где-то за её спиной, у стеллажа с инструментами. Эстер даже забыла о его присутствии, полностью погрузившись в процесс.

Грохот разорвал тишину внезапно.

Громкий, резкий, агрессивный звук. Кьен задел тяжелую металлическую стойку для лекал, и та, падая, увлекла за собой ящик с ножницами и линейками.

БА-БАХ! ДЗЫНЬ!

Звук ударил по нервам Эстер, как хлыст.