Но она даже не вздрогнула на его голос, продолжала бормотать, обращаясь к пустоте над собой, к кому-то огромному и страшному, кого здесь не было.

— Я не хотела... Я исправлю... Пожалуйста, только не ногами...

И тут Кьена накрыло. Осознание рухнуло на него тяжело, страшно, как могильная плита.

Она не играла и даже не видела его. Её разум был уже не здесь, а где-то в прошлом, в личном аду, куда её швырнул звук упавшего металла.

Он знал этот взгляд, знал эту позу. Он сам десятки раз сворачивался так на полу «Шелкового Дома», закрывая затылок, пока изящные бархатные туфельки Хозяйки с острыми носками, подбитыми сталью, врезались в его ребра.

Это была поза жертвы.

Вся его картина мира, которую он так старательно выстраивал последние две недели, рухнула.

Она не играла. Она не была садисткой, маскирующей жестокость мягкостью. Не была Паучихой, плетущей сети.

Она была такой же, как он – побитой, сломленной, испуганной до смерти.

И сейчас, в её кошмаре, он был чудовищем.

Кьен почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он ненавидел насилие, презирал тех, кто упивается властью над слабыми. И вот он стоит здесь, над женщиной, которая дала ему еду и крышу, а его глупая, параноидальная война с ветряными мельницами довели её до этого состояния.

Он не просто ошибся, он стал тем, кого ненавидел больше всего – палачом.

Ему захотелось исчезнуть. Инстинкт, вбитый годами, кричал: «Беги!». Спрячься в свою каморку, забейся в самый темный угол, накрой голову тряпьем и притворись, что тебя не существует.

Его тело уже дернулось назад, к спасительной темноте коридора. Но он замер.

Оставлять её в таком состоянии было нельзя.

Кьен плавно с осторожностью опустился на колени. Он не пытался коснуться её, любое прикосновение сейчас могло сделать только хуже.

И начал тихо, ритмично стучать костяшкой указательного пальца по деревянному полу.

Тук. Тук. Тук. Тук.

Звук был глухим, спокойным. Контраст с грохотом металла. Метроном, отсчитывающий секунды реальности.

— Госпожа, всё хорошо, — сказал он тихо. Голос был сухим, лишенным интонаций, монотонным, как шум дождя. — Вы у себя дома.

Тук. Тук.

Эстер всхлипнула, всё еще не отнимая рук от головы.

— Здесь больше никого, — продолжал Кьен, глядя в точку перед собой. — Вас никто не ударит. Опасности нет. Это был просто шум. Дышите.

Тук. Тук. Тук.

— Вдох. Выдох. Вы дома. Вам ничего не угрожает.

Он повторял это, как мантру, не меняя ритма. Он знал, как это работает. Нужно зацепиться за что-то простое, за звук, фактуру дерева. Вытащить сознание из воронки памяти обратно в тело.

Прошла пара минут.

Дрожь Эстер начала утихать. Рваное и сиплое дыхание стало выравниваться, попадая в такт его стуку.

Она отняла руки от лица, обхватила ими колени, подтянула их к груди и уткнулась лбом в ткань платья. Она всё еще плакала, но это была уже не истерика, а тихие, горькие слезы человека, у которого кончились силы.

Кьен перестал стучать. Он сидел неподвижно, чувствуя, как холод от пола проникает в колени.

Внутри него царила пустота. Привычная схема «Раб — Хозяин» рассыпалась в прах. Кому подчиняться, если госпожа плачет на полу из-за того, что ты уронил полку? Кого ненавидеть, если перед тобой сидит зеркальное отражение твоей собственной боли?

Эстер шмыгнула носом и вытерла лицо о рукав, размазывая слезы, совершенно не заботясь о том, как жалко это выглядит. Она не смотрела на него. Её взгляд, пустой и потухший, был устремлен в темноту, словно она искала там ответы, которых не было.

— Я больше не могу, — произнесла она. Голос был севшим, ломким, как сухая ветка, на которую наступили сапогом.

Кьен молчал.

— Я не хотела быть ничьей хозяйкой, — сбивчиво пробормотала она, словно оправдывалась перед ним. — Никогда не хотела, но у меня не было выбора. Мне нужен был помощник, а нанять работника… платить ему жалование… я слишком бедна для этого. Ты был моим единственным шансом.

Она судорожно вздохнула.

— Я купила тебя, потому что мне сказали, что ты безопасный. Я думала… я думала, ты не сможешь причинить мне вред.

Её голос дрогнул, сорвавшись на шепот.

— Я боюсь мужчин, Кьен. Боюсь до тошноты, до темноты в глазах. Мой муж… он научил меня этому страху. Он годами избивал меня до полусмерти. Меня спасло только чудо — он убил человека в пьяной драке, и его отправили на рудники. Если бы не это, я бы уже гнила в земле.

Она перевела дыхание.

— Но женщине в одиночку здесь не выжить, я тянула всё на себе, пока не надорвалась. Надеялась, что с помощником всё будет иначе. Что мы сможем просто работать… вместе. Что пойдут заказы, и мы наконец выберемся из этой нищеты. Будем есть не пустую кашу, спать не на тощих тюфяках. Я хотела стать для тебя хорошей хозяйкой, дать достойную жизнь, несмотря на ошейник.

Слова падали в тишину тяжелыми камнями. Кьен слушал, и каждое её признание било его наотмашь.

«Мы». «Вместе».