Я наклонился ближе, принюхался. Женщина замерла. А потом сунула мне странную сладко пахнущую жидкость. Я выпил ее, и тепло тут же поднялось к голове мягкой, успокаивающей волной. Что за напиток она мне дала?

Я задумался. Я помнил, что такое выпечка. Помнил вкус сыра и мяса. Значит, я не просто зверь. Значит, внутри меня есть кто-то, кто знал эти вещи.

И она звала этого кого-то.

Я присмотрелся к женщине внимательнее. Она была изранена. Кто-то сделал ей больно. И от этой мысли в груди заклокотала тяжелая, болезненная ярость, перебивая и голод, и любопытство, и слабость.

Эта женщина была моей.

Я не понимал, почему знаю это, но был уверен так же ясно, как в собственном голоде. Она принадлежала мне, и я не хотел, чтобы она страдала. Я должен был ей помочь.

Она отвернулась от меня и легла на живот, будто подсказывая, что я должен сделать. Я наклонился и провел языком по ее спине.

Она вскрикнула.

Я замер, прислушиваясь к себе. Теплая, соленая кровь не вызывала больше желания рвать плоть и пожирать. Я не видел в ней добычу, которую хочу проглотить.

Я снова коснулся ее, уже медленнее.

Под моим языком ее кожа была горячей, нежной. Вместе со вкусом крови я чувствовал слабый травяной привкус, жар живого тела и тонкую дрожь, которая проходила по ней от каждого прикосновения. Я не понимал до конца, что делаю, но знал: это правильно. Так я мог ей помочь. Так мог облегчить ее боль.

И мне было приятно это знать.

Я вылизывал ее долго, не торопясь, проходясь по каждой кровавой полосе, по каждому израненному участку кожи. И с каждым движением чувствовал, как ее тело постепенно меняется подо мной: сначала сжимается от боли и страха, потом начинает расслабляться, хотя бы немного, а ее дыхание становится глубже и тяжелее.

Иногда она вздрагивала сильнее. Иногда из ее груди вырывался тихий, сдавленный звук, в котором уже было не только страдание. Я улавливал это, сам не понимая до конца, почему мне так важно слушать ее дыхание, чувствовать, как она откликается на мои прикосновения.

Но мне это нравилось.

Нравилось чувствовать ее тепло под языком и под лапой, которой я удерживал ее у пола — не грубо, а скорее затем, чтобы она не дергалась от боли и не мешала мне закончить. Нравилось ощущать, как постепенно уходит ее напряжение, и как в ответ голод отступает, а вместо нее в моем теле разливается что-то другое — жаркое, зыбкое, тревожное.

Я скользнул ниже, и она вздрогнула всем телом так резко, что я замедлился. Ее дыхание сбилось. В воздухе изменился запах — к крови, страху и травам примешалось что-то новое, мягкое, теплое, сладковатое. От этого запаха жар во мне вспыхнул сильнее.

Я не знал, что это значит. Но мне хотелось продолжать.

Я снова коснулся ее мягких округлостей — медленнее, осторожнее, чувствуя, как под моим языком горячая кожа отвечает дрожью. Когда она попыталась сдержать звук, прикусив губу, я уловил это по тому, как напряглось ее тело, и почему-то испытал странное, глубокое удовлетворение.

Мне нравилось не только то, что я лечу ее. Мне нравилось, что она живая, что отвечает мне, что постепенно перестает быть просто раненым существом подо мной и становится кем-то гораздо более важным.

Я все еще чувствовал голод. Но ее я есть не хотел. Она была не для этого. Она была для другого.

Я пока не понимал, для чего именно. Но знал наверняка: она нужна мне живой, целой и рядом.

Потом я устал. Не от того, что сделал, — от того, что нечто тянуло меня снова в сон. Слабость снова накатила, потянула вниз, заставляя веки тяжелеть.

Я огляделся. Каменный пол был холодным и неудобным. Она лежала на нем, все еще подрагивая, и это было неправильно.

Я обошел ее и улегся вокруг. Мое тело само знало, как это сделать: прижаться боком к ней, хвостом замкнуть круг, а крылом накрыть сверху, укрывая от холода.

Она замерла, но не пыталась вырваться.

Я чувствовал, как бьется ее сердце совсем рядом. Как она дышит — осторожно, боязливо, но уже ровнее, чем раньше. Мне нравилось это. Нравилось, что она рядом. Что я могу согревать ее, удерживать, защищать.

Я опустил голову на лапы, не сводя с нее глаз.

Она шевельнулась, устраиваясь удобнее, и я чуть сильнее сомкнул хвост — не чтобы напугать, а чтобы напомнить: я не сплю, я здесь.

Она замерла.

— Ну отлично, — услышал я ее шепот. — Меня не съели. Меня… подобрали. Только в качестве кого?

Я не знал ответа. Я не знал, кто я, не знал, кто она, не знал, что будет дальше. Но сейчас она была здесь. В моем кольце. Теплая, живая, пахнущая травами и чем-то нежно-сладким, дразнящим.

Я закрыл глаза. И с удивлением понял, что во мне сейчас сидело другое чувство, которое оказалось сильнее голода: я хотел, чтобы она осталась.

И вдруг она коснулась меня сама. Провела нежно своей хрупкой ладонью по моему боку. И ее тихий голос что-то стал говорить мне. И снова это слово «Раэнир». Что бы оно не означало.