Первая моя реакция: желание выплюнуть этот адский эликсир на идеально отглаженную белую рубашку Руслана Александровича, а после вытереть языкю, но…

Но я вида не показываю. Не позволяю ни единой мышце на лице дрогнуть. Даже разрешаю себе тихо, якобы от удовольствия, замычать, причмокнуть губами.

— На мой вкус… всё неплохо, — лживо подытоживаю я.

Не буду я слабой. Ни за что. Крутые тётки пьют вот такой крутой кофе. Только так и выживают в этом непростом мире мужчин.

— Кофе, конечно, крепкий, — продолжаю я, глядя куда-то в район кадыка Руслана Александровича, — но эта крепость не перебивает… э-э-э… орехового и шоколадного послевкусия. Обычно такой кофе я и пью по утрам, чтобы проснуться и зарядиться бодростью на весь день.

— Правда, что ли? — хмыкает Руслан Александрович. В его глазах проскальзывает недоверие и любопытство.

Он принимает из моих слегка дрожащих рук чашку. Его тёплые и сужие пальцы на мгновение касаются моих. От этого мимолётного касания по руке до локтя пробегает разряд.

Он подносит чашку к своим губам.

Он смотрит на меня поверх края фарфора, и его взгляд стал оценивающим, заинтригованным.

— Дай-ка, и я попробую, — говорит он. — Даже интересно, какой кофе по утрам пьют брошенки.

7. Люблю порядок

Вот не верю я, что женщины пьют крепкий кофе по утрам.

У менядовольно богатый практический опыт общения с женщинами. А на трёх я вообще был женат и жил под одной крышей.

Я изучил все эти женские привычки, их повадки до мелочей. И знаю твёрдо — утром они лучше выпьют что-то молочное, что-то сладенькое, с пенкой и ванилью, а потом после молочного и сладенького они обязательно начинают пилить мужика.

Ромашкина блефует. Врёт она, врёт, что пьёт по утрам крепкий кофе.

Сейчас она, вероятно, заварила просто слабенький американо, а не крепкий, настоящий мужской двойной эспрессо.

От неё так и веет этим наигранным спокойствием, этаким вызовом «я-суперженщина». Стоит она передо мной, покорно держит блюдце, а в её серо-зелёных глазах я вижу тихую, спрятанную за ресницами насмешку.

Я её вижу.

Я таких взглядов навидался от бывших жён.

В общем, я делаю один насмешливый глоток.

И… кофеин пробивает меня не только до головного мозга , но и кажется, что по всему костному мозгу пробежали электрические разряды.

Мне даже чудится, что эта ядерная жидкость сжигает слизистую. Въедается в зубы, в челюстные кости.

Это не кофе. Это выжимка из черных африканских скорпионов и жжёной резины.

Я напряжённо сглатываю. Жижа медленно, нехотя скатывается по глотке, оставляя за собой чёрную, тёмную, адскую горечь. Никаких орехов. Никакого шоколада. Только насыщенная горечь адского пепла.

Ромашкина в ожидании вскидывает бровь. Не моргает.

— Ну как? — тихо, с придыханием спрашивает она.

Он играет для меня секретарскую заботу, но в уголках губ дёргается едва заметная улыбка.

Она ждёт, что я выплюну кофе, закашляюсь, прохриплю что-нибудь вроде «такой кофе пьёт только сатана».

Но она не дождётся. Я тут дьявольский босс.

Я не уступлю этой стареющей разведёнке в нашем кофейном противостоянии. Если она заявляет, что для неё это обычный утренний напиток, то значит, и для меня такая крепость теперь ерунда. Пустяк.

Я задумчиво причмокиваю губами, будто дегустирую редкое вино. Делаю вид, что действительно различаю в этой адской горечи что-то кроме собственных страданий.

— Ничего особенного, — бросаю я пренебрежительно. — Меня устраивает, Ромашка.

Солнечный луч падает из окна на хромированный бок кофемашины, слепит мне глаза.

Я стою, чувствуя, как кофеин уже колотит в висках отдельными, чёткими ударами энергии и бодрости.

— То есть вам по утрам готовить именно такой кофе? — тихо и чётко уточняет Ромашкина.

Я даже не дышу. Боюсь, что если выдохну, из глаз брызнут слезы отчаяния и поражения. Медленно киваю.

— Именно, Ромашкина. Да, меня устраивает.

И для подтверждения своих слов и намерений пить адское пойло каждое утро я делаю второй глоток. Уверенный, глубокий. Не отрываю взгляда от лица Ромашкиной.

Вижу, как у неё слегка округляются глаза. Ага, впечатлена моей непоколебимостью?

Горечь разливается по рту, обжигает язык. Я почти не чувствую вкуса — только густую, тяжёлую терпкость. Язык будто растворяется в этой кофейной лаве.

— Поняла, — отвечает она тем же тихим тоном.

Но я в нём слышу ту самую противную женскую издёвку, которая меня всегда выбешивает.

Женщины лишь внешне играют покорность и принятие, а внутри насмехаются и выискивают наши слабости. Я эту игру знаю, ромашкина. Все вы, бабы, одинаковые.