— А во-вторых, — продолжаю, глядя ему прямо в светло-серые, почти ледяные глаза, — твой отец дал мне чёткие указания. Чтобы я вернула пиджаки из химчистки и только.

Слава медленно поднимается со стула. Стул скрипит. Он оказывается почти моего роста и ему не приходится задирать голову, чтобы с вызовом смотреть мне в глаза.

Его ухмылка становится ещё шире и высокомернее.

— Я позвоню отцу, — говорит он, растягивая слова, — и указания… изменятся.

Вся моя женская, материнская мудрость о травмированном ребёнке начинает медленно, с тихим треском, рассыпаться.

На её месте разгорается острое раздражение. Руки сами сжимаются в кулаки. Мне дико хочется стукнуть этого малолетнего наглеца по голове. Не сильно, но так, чтобы он понял.

Хочу назвать его папенькиным сынком, но вовремя одёргиваю себя.

Мне нужна эта работа. Отчаянно нужна и значит, мне не стоит сейчас, в первый же день, устраивать войну с отпрыском моего босса.

— Прости, Слава, но мне пора, — говорю я, и голос звучит плоско, без эмоций.

Осторожно обхожу стул и выхожу из гардеробной.

— Ты просто признайся, что не умеешь готовить! — летит мне в спину.

Я замираю. Поворачиваюсь. Он стоит, привалившись к косяку, и смотрит на меня с таким торжествующим презрением, что кровь снова ударяет в виски яростью.

— Этикет, — говорю я поучительно, — подразумевает, что младшие обращаются к старшим на «вы».

Слава делает ко мне вальяжный, широкий шаг.Он скрещивает руки на груди.

— На «вы» я обращаюсь только к тем, — заявляет он ядовито, — кого я уважаю.

Он окидывает меня с ног до головы медленным, оценивающим взглядом. Скользит по моей скромной юбке, по простой блузке. В его глазах горит ледяное высокомерие.

— А тебя за что уважать? Ты даже готовить не умеешь.

Щёки начинают гореть. В груди что-то тяжёлое и горячее клокочет, рвётся наружу. Я его прибью.

— Я умею готовить, Слава, — говорю я, прищуриваясь. Стараюсь говорить тихо, но голос предательски дрожит от обиды и злостию. — И готовлю я… замечательно.

После этого разворачиваюсь на носочках и спешно выхожу из спальни в длинный, погружённый в полумрак коридор.

Еще не вырос, а такой уже бесячий! Вот уж мажорик!

Иду по коридору, и сама не замечаю, как сжимаю и разжимаю кулаки. Понимаю, что глупо обижаться на ребёнка, на мальчишку, но ничего не могу с собой поделать.

Вот я уже в прихожей. Наклоняюсь, чтобы надеть туфли.

Мимо Слава в носках скользит по мрамору, как фигурист.

— Ты, наверное, даже яичницу не можешь пожарить, — бросает он через плечо и исчезает в дверном проёме, ведущем, кажется, в гостиную. — Пожар устроишь.

Я медленно, очень медленно выдыхаю через нос.

— Вот же засранец…

— Пока-пока, неумёха Нина! — доносится его голос из глубины квартиры.

И всё. Терпение лопается.

Я резко выпрямляюсь. Крепко, до боли, сжимаю ручки сумки, а потом, совсем не контролируя себя, с силой скидываю только что надетую туфлю. Она с глухим стуком прилетает в стену и падает на пол. Вторая туфля следует за ней.

Босиком, с сумкой в руке, твёрдыми шагами иду в ту сторону, где исчез Слава. Иду на кухню.

— Я заставлю тебя уважать меня, мелкий говнюк.

11. Съедобно, что ли?

В холодильнике нахожу внушительный кусок свежей говядины, завёрнутый в пергаментную бумагу, и хрустящий кочан салата айсберга.

Так, я давно не готовила голубцов.

Покопавшись по другим ящикам нахожу контейнер с идеально белым рисом.

— Будут сегодня голубцы, — говорю я твёрдо, оборачиваясь к Славе, который устроился на барном стуле и наблюдает за мной с видом скучающего императора.

Он высокомерно хмыкает и вскидывает бровь.

— Что еще за голуби?

Коршунов Младший никогда не ел голубцы.

В морозилке нахожу небольшую тушку курицы. Идеальная курица для куриного супчика с вермишелью.

Правда, вермишель я не нашла, но отыскала спагетти, которое мелко поломаю для супа.

Кухня Руслана тоже как с фотографии из каталого: просторная, с высокими потолками, отделанная матовым камнем и тёмным деревом. Встроенная техника поблёскивает хромом.

Ох, мне бы такую кухню.

Курица булькает в бульоне, выпуская первый, самый вкусный аромат. Яркая зажарка из лука и моркови скоро присоединиться к ней.

Измельчаю мясо в фарш двумя ножами. так меня учила мама. Она говорила, что только такой фарш правильный и самый вкусный.

Атмосфера меняется на кухне. Воздух наполняется тёплыми, домашними запахами: бульона, лаврового листа, чёрного перца, томатного соуса.

Я так увлеклась, что сама не заметила, как замесила тесто для песочного и сейчас в духовке золотятся ванильные кругляшки.

Потом я решила сварить и компот: три румяных яблока, две жёлтые груши, горсть замороженной клубники.

Я не просто умею готовить. Я люблю это делать. Для меня это магия, волшебство и я отключаюсь в процессе от всего мира.

Не замечаю, как пролетают три часа. Славик успел сходить поспать и поиграть в приставку.