А затем смеётся — коротко, звонко, и сквозь наигранный смех говорит:

— Если бы у Руслана раньше были такие секретарши, как вы, Нина, то, возможно, у нас с ним было бы меньше скандалов.

Опечаленно вздыхает. Приглаживает Славе волосы, которые сама же и взъерошила. Разглядывает его лицо с материнской печалью и снова улыбается. Мягче, теплее.

— А Славик так в одну из них даже влюбился.

Слава тут же густо краснеет. От злости. От смущения. Его пальцы впиваются в собственные предплечья.

— Ма-а-ам!

— Как там её звали? — Виктория хмурится, делая вид, что вспоминает. — Ах да… Машенька.

— Хватит, блин! — вырывается у Славика, и он зло бросает на меня взгляд, проверяя готова ли я его стыдить за мальчишескую влюблённость в секретаршу отца.

Виктория вновь смотрит на меня, и её улыбка становится тоньше, острее. В уголках губ появляется ревнивое напряжение.

— В пять лет Слава уже был готов жениться на Машеньке. Ну, Машенька… — Вика замирает на секунду, и её взгляд становится отстранённым, будто она видит что-то далёкое и неприятное. — Машенька была влюблена в моего бывшего мужа.

Она снова напряжённо смеётся — суховато, безрадостно.

— Как несправедлив этот мир. Да, Славик?

Наступает пауза. Я вешаю последний тёмно-синий пиджак.

Виктория смотрит на аккуратные золотые часики на запястье с тонким изысканным браслетом. Мелкие бриллианты красиво переливаются вокруг циферблата. Снова поднимает на меня взгляд, слегка прищуривается.

— Мне пора в аэропорт. Я лишь приехала, чтобы закинуть к Руслану нашего сына. Пора ему вспомнить, — говорит она, и в её голосе появляются нотки презрения, явной женской агрессии, — что он у нас отец-молодец.

— Через недельку вернусь и заберу нашего хулигана, — добавляет она уже с лучезарной, безупречной улыбкой.

— Если захочу остаться, то останусь на две, а то и на три недели, — недовольно заявляет Слава.

И почему-то прищуривается зло не на мать, а на меня. Словно от меня зависит, насколько он останется жить у отца.

Поняла. Он сейчас всячески показывает мне, что тут он решает где и сколько ему жить, а не мамка.

— Через неделю ты опять психанёшь, — фыркает Виктория, уже проскальзывая между спинкой стула и косяком двери гардеробной. — Побежишь к мамочке под крыло как миленький. А потом… — она оглядывается на затылок разозлённого сына, — потом психанёшь уже со мной и опять потребуешь, чтобы я отвезла тебя к отцу. Когда ты уже устанешь туда-сюда бегать.

Она обиженно закатывает глаза. Он, какой идеально отрепетированный жест уставшей, но прекрасной женщины.

— Всё, Слава, я поехала. Последний шанс присоединиться ко мне в моём небольшом спонтанном путешествии

— Я же сказал! — повышает капризный голос Слава, не спуская с меня взгляд. Глаза горят, скулы напряжены. — Я не хочу в Прагу!

— А вот знаешь, другие бы дети с большим удовольствием полетели бы с мамой в Прагу, — её обиженный голос уже затихает, удаляясь в глубину огромной, стерильной квартиры.

Я делаю шаг к Славику.

— Пиджаки я привезла, развесила по цветам, — говорю я, больше для себя, чем для кого-то. Подхватываю с комода пустые полиэтиленовые чехлы, сминаю их в тугой, шуршащий комок.

Перевожу напряжённый взгляд на Славу.

Он всё ещё сидит, словно каменный идол, преграждая путь.

Быстро в уме прикидываю, как бы мне договориться с этим капризным, взрывным подростком и как не создать с ним острого конфликта. Он же сын моего босса.

Слава хмыкает, будто угадывает мои мысли. Окидывает меня с ног до головы презрительным взглядом и наконец произносит, глядя мне прямо в глаза:

— А теперь приготовь мне пожрать, секретарша Нина.

10. Мелкий говнюк

— А теперь приготовь мне пожрать, секретарша Нина.

Голос Славы громкий, требовательный, с той самой противной ноткой избалованного ребёнка, который привык, что мир крутится вокруг него.

А еще в этом ломающемся голосе я слышу Руслана Александровича. Допустим, я согласилась варить кофе Корушнову Старшему, но вот про Коршунова Младшего меня никто не предупреждал.

— Так, Слава, — делаю глубокий вдох.

Прохладный воздух гардеробной наполняет лёгкие.

Надо говорить тихо, но уверенно:

— Давай-ка мы с тобой кое-что разъясним.

Подхожу к капризному подростку ближе. Отполированный мрамор пола холодно отсвечивает свет встроенных ламп.

Сдержанно улыбаюсь. Напоминаю себе, что передо мной всё же ребёнок. Да, противный. Да, наглый. Но ребёнок, которому не повезло: у него нет полной семьи.

Вся эта его злость, высокомерие и хамство — это крик о помощи израненной души.

— Во-первых, Слава, — начинаю я тихо,, — я не ваш домашний повар, чтобы хозяйничать на вашей кухне.

Славик фыркает, откидывая чёрную, непослушную прядь со лба.