Стены обшиты светлым деревом, пол — тот же белый отполированный мрамор.

Система освещения мягко подсвечивает аккуратные ряды одежды: брюки, рубашки, пиджаки, всё по цветам, всё на одинаковых вешалках.

Чую в воздухе знакомым мужским парфюмом Руслана Александровича: терпкая кожа, острые нотки горькой смолы и легкий дымок.

Перехватываю тяжёлые пиджаки в хрустящих полиэтиленовых чехлах поудобнее и шагаю к левой стороне, где висят аккуратным строем пиджаки.

Вряд ли Руслан Александрови сам поддерживает здесь такой порядок. Чувствуется рука профессионала-клинера, и к тому же я не могу представить моего босса со шваброй или тряпкой, которой старательно натирает зеркала в гардеробной.

И тут неожиданно я слышу приглужённый шёпот.

Голос — ломающийся, между детским и взрослым мужским. Да, это подростковый голос.

— Воры!

Я напрягаюсь, прижимаю пиджаки к груди крепче и медленно оборачиваюсь к открытой двери гардеробной.

— Славик, ну, какие воры ходят в таких бабушкиных туфлях, — отвечает подростку женский голос. Низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой.

— А в каких тогда туфлях ходят воры тогда? Короче, я пошёл смотреть. Ща кто-то явно огребёт.

— Славик, подожди! — почти в отчаянии шепчет женщина.

Мои пальцы впиваются в полиэтилен. Через несколько секунд в гардеробную врывается подросток лет тринадцати.

Бледнокожий, черноволосый, с густыми тёмными бровями и горящими, злыми глазами.

В руках он держит над собой… стул. Обычный стул с металлическими ножками. И в этих юных, возмущённых и решительных чертах я с первого взгляда узнаю Руслана Александровича.

Тот же разлёт бровей, тот же тяжёлый, упрямый подбородок. Подростковая, взъерошенная и очень злая копия моего босса.

От неожиданности я отступаю и вжимаюсь пятой точкой в острый верхний каркас низкого комода.

— Мама, тут воровка! — рявкает Славик и делает в мою сторону решительный шаг, замахиваясь стулом. — А она тут папкины пиджаки ворует! Вот же стерва! Вот же воры пошли, не с побрякушек начинают, а с тряпок!

— Слава, если ты опять решил надо мной подшутить, — голос женщины становится громче и возмущённее, — я тебя точно по заднице отшлёпаю, хоть ты и большой уже!

— Я не воровка, — с тихим, но твёрдым возмущением отвечаю я, с опаской косясь на стул.

Да, будет не очень приятно, если эта металлическая конструкция приземлится на мою голову.

Тихо прошу:

— Убери стул, пожалуйста. Будь хорошим мальчиком

В гардеробную заходит женщина. Высокая, статная, лет сорока.

Светло-каштановые волосы, уложенные в небрежную, но дорогую укладку с модными прядями-балаяж.

Глаза светло-карие, почти янтарные, с тёмными, чёткими бровями, изогнутыми с лёгким надменным изгибом. Тонкие, аристократичные губы поджаты. Одета она в скромное, но безумно элегантное платье из плотного белого хлопка, на шее переливается нитка идеального жемчуга. От неё веет холодной, уверенной красотой и деньгами.

Делаю предположение, что это одна из бывших жён. Но какая?

— О, господи, — тихо выдыхает она, её взгляд скользит по мне, по пиджакам в моих руках. — Правда воровка…

Она приобнимает Славу, у которого от перенапряжения и веса стула начинают дрожать руки.

— Я не воровка, — повторяю я, всё так же косясь на стул. — Опусти стул. тебе же тяжело.

— Верни пиджаки папы на место! — с вызовом заявляет Слава и прищуривается.

Ух, как похож на отца. Какая сильная кровь у Руслана Александровича. От матери Слава ничего будто и не унаследовал.

— Я секретарша, — говорю твёрже, выпрямляю спину. — Меня зовут Нина Ивановна. Я приехала как раз, чтобы вернуть пиджаки вашего отца из химчистки. По его поручению.

— Брешет, — Слава тут же косится на мать. — Папа бы в жизни никогда не нанял такую старую чувырлу в секретарши.

9. Как несправедлив этот мир

— Да, неловко вышло, — говорит шикарная Виктория.

Разглядывает бирку из химчистки так пристально, будто там зашифрован код от ее банковского счёта. Её тонкие пальцы с безупречным маникюром перебирают пластиковые “язычки” с информацией о заказчике.

Я тем временем аккуратно развешиваю пиджаки по цветам.

Славик сидит на стуле, которым только что размахивал, у выхода из гардеробной.

Насупился, руки скрестил на груди и с подозрительным недоверием за мной следит. Его взгляд сканирует каждое моё движение.

— Ну, вы на Славу не обижайтесь, — воркует Виктория и взъерошивает волосы сыну. Он дёргается, но не отстраняется.

Мать переводит взгляд с его сердитого, надутого лица на меня и ждёт, когда я всё же посмотрю на неё.

Когда я напряженно кошусь на неё, она заявляет:

— Так-то он прав.

Она пожимает плечами.

— Мой бывший муж всегда нанимал в секретарши… немножко другого типажа женщин, — Вика мило улыбается, обнажая идеальные белые зубы. Голос у неё низкий, спокойный, но я все равно слышу в нем ее врождённое превосходство.