У окна, пристроившись пятой точкой к холодному подоконнику, стоит Руслан Александрович. Скрестил на мощной груди руки.

Он терпеливо следит за каждым моим движением. От его внимания по спине опять бегут «плохие мурашки», но я себя убеждаю, что меня мой новый босс совсем не пугает.

В белую фарфоровую чашечку начинают капать первые чёрные капли. Гостиная медленно заполняется густым, терпким ароматом кофе. Я, победно оглянувшись на Руслана Александровича, ловлю его тяжёлый, неодобрительный взгляд.

— Вот молодой бы и красивой, — размышляет он вслух, его голос низкий и разочарованный, — была бы простительна её медлительность и неуклюжесть. Это было бы даже мило. И очаровательно. Если бы она никак не могла разобраться с кофемашиной… Я бы её пожалел и помог. Показал бы, как правильно вставлять рожок.

Он делает театральную паузу, и его светло-серые глаза, холодные и злые, сужаются.

— А с тобой ведь,Ромашкина, совершенно не хочется ничего и никуда вставлять. Просто приходится следить, чтобы ты мне в кофе не плюнула.

Замолкает. Лишь в глазах пробегает темная тень ехидства.

Кажется, он ждёт моей реакции на свои грубые слова. Ждёт, когда мои губы задрожат, а глаза наполнятся слезами обиды и досады.

Видимо, одно из его хобби, кроме того как жениться и разводиться, это доводить женщин до слёз.

Но он не знает, что я своё уже отрыдала.

Постарался мой бывший Вадим.

Я целую неделю лежала в лёжку после того, как он забрал свои вещи. Каждая подушка в нашей квартире была мокрая насквозь, а потом остатки слёз вылила после официального развода.

Я выплакала все слёзы, которые могла, и для Руслана Александровича, увы, не осталось ни слезинки.

— Боже упаси, чтобы вы что-то куда-то вставляли, — пожимаю я плечами, и моё движение выходит на удивление спокойным. — Сама справлюсь.

Он не сводит с меня взгляда. Я чувствую его тяжесть его взгляда на своих щеках, на шее.

— Ты, похоже, уже давно сама справляешься, — хмыкает.

Какая-нибудь юная дева сразу бы покраснела, глазки потупила и застеснялась всего этого разговора, но мне уже не двадцать лет, чтобы смущаться от глупых намёков самодовольных мужчин.

— И справляюсь лучше мужиков.

— Ты навеваешь тоску, Ромашкина. Честное слово. Тебе просто повезло, что я не могу отказать моей младшей сестре ни в одной её дурацкой просьбе.

Позади меня кофемашина перестаёт гудеть и издаёт тихий, почти жизнерадостный звуковой сигнал. Готово. Она сварила кофе для ехидного босса.

Ловко подхватываю со стеклянного столика белое блюдце, аккуратно размещаю на нём дымящуюся чашечку с густой, почти смоляной жидкостью. На цыпочках, с подобием женского достоинства разворачиваюсь к Руслану Александровичу.

Он сначала вскидывает густую бровь, когда я делаю первый шаг. Потом вдруг резко скидывает в мою сторону руку, ладонью вперёд, словно останавливая поток машин.

— Стоять. Я сам к тебе подойду. В прошлый раз ты так мне на стол упала. Я узнаю это выражение смелой и невероятно гордой копибары.

Я от такой наглости дар речи теряю. Застываю. И возмущённо смотрю на Руслана Александровича, который, довольный эффектом, отталкивается от подоконника.

Всё-таки он вывел меня из равновесия. Лишил меня невозмутимости.

Он подходит неторопливым, но твёрдым шагом. Вот он передо мной, и я с торжественным трепетом, будто жрица, делающая подношение жестокому божеству, протягиваю ему блюдце с чашкой.

А жестокое божество неожиданно недоверчиво говорит:

— Сначала ты попробуй.

— Я ваш… я в ваш кофе не плевала! — честно заверяю, глядя в непроницаемое отстраненное лицо. — Да я бы и не успела! Вы же тут стояли и следили за мной неотрывно!

Руслан Александрович прищуривается сильнее.

— Ты должна попробовать кофе. Запомнить этот вкус, а затем уже только я буду пить и выскажу свой вердикт — стоит ли тебе повторять такой кофе для меня по утрам. Я, по сути, тебе облегчаю работу. Ты будешь знать, какого вкуса должен быть мой идеальный кофе.

— Некоторая логика в этом есть, — мне приходится согласиться.

В одной руке я держу блюдце, второй аккуратно, двумя пальцами, поднимаю чашечку. Руслан Александрович прищуривается на меня ещё сильнее, я взгляда не отвожу. Подношу чашку к губам.

Делаю вдох.

И если честно, мне хватит уже и одного вдоха. Кофе я заварила непростительно крепким.

Кофеин уже въедается в слизистую ноздрей — резкий, бодрящий, почти болезненный. И это только один вдох!

— Пробуй, — приказывает Руслан Александрович тихо.

На выдохе мои губы касаются тёплого фарфорового края. Делаю маленький, крошечный глоток чёрной жижи.

Горько. Так горько и крепко, что у меня возникает полное ощущение, будто весь рот за секунду скукоживается в сухую черную изюминку и не может раскрыться обратно.

Кофеин тут же бьёт в мозг коротким, ясным ударом, а жидкость настолько густая, что с трудом скатывается по глотке, оставляя после себя шлейф обожжённой горечи.