— Так вы сами справитесь с супом, Руслан Александрович? — тихо, почти учтиво уточняет она.

Но я слышу нотки насмешки в её голосе. Она наслаждается моментом. Наслаждается моим унижением.

Если бы не Славик… Я бы её… К чёрту, я бы её… Не знаю, что бы я сделал, но она бы пожалела, что родилась на свет

— Определённо, я сам справлюсь с супом, — цежу я сквозь стиснутые зубы.

Медленно разжимаю пальцы на её запястье. Она не сопротивляется. Просто опускает ложку на стол с тихим, но победным звоном.

Потом горделиво встаёт. Мне приходится задрать голову, чтобы смотреть на неё.

— Ты свободна, Ромашкина, — говорю я, возвращая в голос привычную власть.

Я снова босс. Не капризный ребёнок, которого кормят с ложечки

Она молча кивает, разворачивается на носочках и шагает к выходу из кухни.

Я провожаю её взглядом.

Я должен её наказать. Поставить на место. Напомнить, кто здесь хозяин, а кто — секретарша с истекающим сроком годности.

— Ромашкина! — голос грохочет на кухне

Славик вздрагивает и перестаёт жевать. С опаской смотрит на меня. Даже он чует мой гнев.

Нина оборачивается. Стоит в дверном проёме, одна бровь снова вопросительно ползёт вверх.

Я встаю. Снимаю пиджак и растёгиваю рубашку. Ромашкина смотрит на меня настороженно и напряжённо.

Снимаю рубашку и затем, одним резким, размашистым движением, я швыряю её ей прямо в лицо.

Белая ткань разворачивается в воздухе, как парус, и рубашка накрывает её с головой.

— Раз замызгала, — говорю я, и в голосе звучит ледяное, самодовольное удовлетворение, — теперь иди и стирай. Вручную. Утром верни ее без пятен жира.

14. Да, буду крутить шашни!

— Маня, ну хватит, — я подхватываю тяжёлую, пушистую тушку моей персидской кошки и мягко отбрасываю её на диванные подушки.

Но только я хочу забрать рубашку Руслана Александровича с низкого журнального стола, как Маша опять прыгает на неё.

Опять начинает кататься по тонкому белому хлопку с громким, довольным мурлыканьем. Аж пасть приоткрывает и глаза щурит.

— Да что ж такое, — сердито говорю я.

Моя плоскомордая белая бестия с изумрудными глазами игнорирует меня. Распластавшись на животе, она утыкается своим маленьким приплюснутым носиком в левую подмышку рубашки, принюхивается, прищуривае глаза от блаженства и снова начинает перекатываться с бока на бок. Тарахтит, как трактор.

Вот что именно сводит мою Маню с ума? Парфюм Руслана Александровича или его пот?

— Да что с тобой делать? — возвышаюсь я над безумной кошкой.

В кресле-мешке громко и заливисто смеётся моя пятилетняя внучка Юленька. У неё круглое личико, носик кнопкой и такие же, как у меня, серо-зеленые глазки. В них горит детское озорство.

А в проёме двери в гостиную стоит моя дочка Лена, привалившись плечом к косяку. Но она не смеётся. Кошка её совершенно не радует.

Лена напряжённо смотрит на меня, скрестив руки на груди.

— Мам, что это за работа такая, — начинает она, и её голос звучит ровно, но в нём я слышу осуждение, — на которой тебя заставляют стирать вонючие рубашки?

Я опять предпринимаю попытку разделить кошку и рубашку. Наклоняюсь, пытаюсь аккуратно подцепить Маню под живот, но та ловко выворачивается и цепляется острыми коготками за ткань.

Неожиданно шипит на меня. Я растерянно замираю.

Маня торжествующе мурлычет и вновь катается по рубашке в экстазе, прикрыв глаза, будто в наркотическом трансе.

— Слушай, — я распрямляюсь, чувствуя, как от наклона заныла поясница, и разворачиваюсь к дочери. — Он, конечно, мужик своеобразный и сложный, но пока у меня нет других предложений о работе. А кушать хочется.

Моя Лена — моя противоположность. Высокая, угловатая, с упрямым подбородком Вадима, длинным носом и вечно нахмуренными бровями. Природа наградила её тонкими, невыразительными губами, но современная косметология три года назад исправила этот момент. Губы стали пухлее и это хоть немного смягчило её вечно недовольное, напряжённое лицо.

— Вот честное слово, мам, тебе сейчас не о работе надо думать, — говорит Лена, и в её голосе прорывается открытое возмущение.

Я удивлённо вскидываю бровь.

— О чём же мне сейчас думать? — хмыкаю. — Мне надо элементарно хотя бы коммуналку за квартиру оплачивать. А еще я хочу кушать.

— Тебе бы думать, как вернуть отца, — Лена хмурится ещё сильнее, и между её темных бровей залегает резкая складка. — Вот о чём ты должна сейчас думать!

— Вернуть отца? — я чуть не поперхиваюсь собственными слюнями. — Мы развелись, Лена. Раз-ве-лись. Там некого возвращать.

— И ты вот так вот просто смиришься со всем этим? — дочь делает шаг вперёд. Её босые ноги бесшумно ступают по тёплому паркету.

Я пожимаю плечами, чувствуя, как нарастает раздражение.

— Лен, у меня нет выбора. И, знаешь, лучше я буду рубашки своему начальнику стирать, чем опять буду плакать из-за твоего отца.