— Бабуля, бабуля! — прерывает нас Юленька, её голосок звучит тревожно. Она тычет пухлым пальчиком в сторону кошки. — Манюне плохо! Манюне плохо!

Я обеспокоенно перевожу взгляд на мою пушистую любимицу. Она больше не валяется в блаженстве. Сидит, спину выгибает дугой. Начинает глухо, судорожно кашлять.

— О, нет… — успеваю я прошептать.

А затем, с протяжным и противным звуком «гыыык», Маня исторгает из себя комок шерсти, залитый жёлтой вспененной слизью. Прямо на рубашку. Прямо на дорогой, тонкий, белоснежный хлопок.

Манюня облизывается, деловито спрыгивает на пол и, гордо вздёрнув пушистый хвост. Юля сначала округляет глаза, прикрывает ладошкой рот, а затем она соскакивает с кресла, подбегает к кошке, хватает её в охапку и прижимает к себе. Маня повисает в её объятиях с видом глубоко несчастного и обречённого существа.

— Если тебя стошнило, то теперь надо тебя накормить, — строго заявляет Юля и, не дожидаясь возражений, выносит кошку из гостиной. — Желудочек пустой.

Лена провожает её напряжённым взглядом и вновь возвращает его мне. Воздух между нами снова наэлектризован.

— Мам, ну у всех мужиков после сорока крышу срывает, — она вздыхаетю — Ну, ты же должна быть гибкой. Да и не в том ты уже возрасте, чтобы… оставаться одиночкой. Я была против вашего развода, но ладно, думала, вы перебеситесь… — она нахмурилась. — Но нет, и ты ведь совсем не старалась всё сгладить.

— Даже интересно, как ты предлагаешь мне возвращать отца, — я прищуриваюсь, скрещиваю руки на груди, зеркая её позу. Чувствую, как закипаю.

— Ну что ты, как маленькая, — Лена качает головой, и её голос становится назидательным, таким, каким она говорит с непослушной Юлей. — Мама, как будто ты не знаешь, как это происходит. Ты сначала… подружись с ним обратно. Я знаю, вы поругались, но подружись. Подгадай время, когда не будет этой… гадины дома. Забеги к нему. За солью, там, за сахаром. Вы же соседи. Или поднимись, попроси, чтобы он с чем-нибудь тебе помог. Например, отремонтировал кран в ванной. А ты его встречаешь… в красивом халатике.

— Господи, Лена! — я прижимаю ладонь к лицу, на секунду совершенно позабыв о рубашке и о кошачьем сюрпризе на ней.

От слов дочери веет таким отчаянным, таким унизительным цинизмом, что меня подташнивает.

— Постепенно, постепенно ты вернёшь папу домой, — продолжает моя дочка, — но для этого тебе не надо забивать голову никакой работой, я же тебе помогаю сейчас деньгами!

— А давай так, — я опускаю руку, и мои слова вылетают резко, отточенно, с холодной яростью. — Я обойдусь без твоей помощи. И без твоего отца. Я лучше буду на побегушках у престарелого самодура, чем начну соблазнять бывшего мужа. Это унизителньо.

Вот теперь я возвращаюсь к позабытой рубашке. Аккуратно, только кончиками пальцами, сминаю её в комок, пряча внутрь кошачью блевотину. Аккуратно поднимаю.

Делаю шаг к двери, намереваясь нести это сокровище в ванную. По пути кидаю на дочку хитрый, вызывающий взгляд.

— Да и начальник у меня, между прочим, мужик в разводе, — говорю я, нарочито беспечно. Подмигиваю. — И видный ещё. Харизматичный. Может быть, получится и с ним устроить мою личную жизнь.

Конечно, я всё это говорю лишь из вредности. Дочка меня задела за живое, унизила и осокрбила. Мои слова о Руслане Александровиче — всего лишь защита против её жестокого удара.

— Так вот ты зачем устроилась на работу? Чтобы шашни крутить? — дочь качает головой, её накачанные губы кривятся в гримасе брезгливости.

— Имею полное право крутить шашни, — парирую я. Иду в ванную, говоря через плечо, — и на работу, наверное, надо купить что-то… покороче. И пособлазнительнее. Спасибо, что подсказала, доча.

15. Предупреждаю

Протягиваю перед собой плечики. На них висит белоснежная, идеально отглаженная рубашка Руслана Александровича.

Он сидит за своим широким столом в своём королевском кресле. Откинулся на высокую спинку. Медленно, почти бесшумно покачивается.

Он делает неторопливый глоток кофе из белой чашки.

И ни один мускул на его лице не дёргается. Блефует? Мой кофе невозможно пить с таким невозмутимым лицом.

Мой кофе можно пить только с хриплыми матами, гримасой отчаяния и слезами на щеках.

Руслан Алексанрович внимательно смотрит на рубашку. Потом медленно переводит взгляд на меня. Подозрительный, тяжёлый, пронизывающий.

Я смогла выстирать пятна жира и кошачьего желудочного сока. Мне удалось. Я невероятно этим горда, но, конечно, я промолчу, что мою Манюню стошнило на рубашку Руслана Александровича.

Он же не выдержит такой наглости.

Придерживая чашку у самых губ, он ухмыляется. Уголок рта поднимается в знакомой, высокомерной усмешке.

— Руками, надеюсь, стирала?

Я сегодня утром перед зеркалом сказала своему отражению, что я вредного и противного босса перевоспитаю. Если жизнь его не научила быть вежливым и сдержанным человеком, то этому научит Ромашкина Нина Ивановна.