— Возражаю, — спокойно, но твердо произношу я, глядя в свои записи. — У него нестабильная гемодинамика и подозрение на жировую эмболию. Я не дам наркоз завтра. Ему нужно минимум двое суток стабилизации в ПИТе.
В зале повисает тишина. Травматолог растерянно моргает.
— Вера Александровна, — голос Дашкова звучит бархатисто и снисходительно. Он откидывается на спинку стула, сцепив пальцы домиком. — При всем уважении к вашему... стремительно растущему статусу в этой клинике, мы не можем тянуть. Кость фрагментирована.
— Его статус — пациент в критическом состоянии, Вадим Юрьевич, — парирую тут же, чувствуя, как леденеют пальцы от его тонкого, грязного намека про мой "растущий статус". — А мой статус — врач-анестезиолог, который отвечает за то, чтобы он не умер у вас на столе от кардиогенного шока.
— О, мы все наслышаны о ваших талантах реаниматолога, — Дашков растягивает губы в ядовитой улыбке, глядя мне прямо в глаза. — Говорят, вы творите чудеса по ночам. Причем, исключительно в тандеме с руководством. Но здесь плановая хирургия, дорогая моя. Давайте вы оставите свои амбиции для... других мероприятий. А мы будем оперировать.
В конференц-зале повисает мертвая, звенящая тишина. Кто-то из ординаторов судорожно втягивает воздух. Это уже не просто намек. Это публичная, наглая пощечина. Дашков перешел грань, проверяя, насколько далеко Исаев позволит ему зайти.
Я открываю рот, чтобы размазать этого ублюдка по стенке медицинскими протоколами, но не успеваю.
— Вадим Юрьевич, — голос Исаева не повышается ни на полтона.
Он звучит тихо. Страшно тихо.
Руслан медленно, с пугающей грацией хищника откладывает планшет и поднимает взгляд на Дашкова. В конференц-зале мгновенно падает температура.
— Я сейчас правильно услышал, что вы подвергаете сомнению компетентность моего ведущего анестезиолога на основании сплетен, которые сами же и генерируете?
Дашков бледнеет. Его вальяжность мгновенно испаряется.
— Руслан Александрович, я лишь хотел сказать, что сроки...
— Вы хотели сказать то, что сказали, — отрезает Руслан, и в его голосе проскальзывает смесь отвращения и брезгливости. — А теперь слушайте меня внимательно, Дашков. Вера Александровна не дает наркоз — значит, вы не оперируете. Это аксиома. Еще один подобный комментарий в адрес ее профессионализма, еще один грязный намек в этих стенах, и вы будете искать работу в районной поликлинике. Я понятно объясняю?
Дашков сглатывает так громко, что это слышно на другом конце стола.
— Да, Руслан Александрович.
— Свободны. Все, — бросает Исаев, снова утыкаясь в свой планшет, всем видом показывая, что разговор окончен.
Врачи спешно, почти бегом покидают зал, радуясь, что гроза прошла мимо них. Я собираю свои бумаги, чувствуя, как горят щеки. Исаев только что публично уничтожил Дашкова, защищая меня. Но сделал он это не как мужчина, защищающий свою женщину, а как безжалостный начальник, защищающий ценного сотрудника.
Останавливаюсь у дверей и оборачиваюсь.
— Спасибо, Руслан Александрович, — говорю сухо, хотя внутри все кипит.
Он даже не поднимает на меня глаз от экрана планшета.
— Это не ради вас, Вера Александровна, — мужской голос звучит ровно и холодно, как хирургическая сталь. — В моем отделении дисциплина важнее личных обид. Идите работать.
Дорогие, приглашаю вас в эмоциональную новинку нашего литмоба)
РАЗВОД. ПОЛНАЯ АНЕСТЕЗИЯ
Слышу нежный женский смех, как колокольчик.Следом мужской голос, в котором без труда узнаю мужа.
А потом женский стон.Громкий, протяжный.
Рывкомоткрываю дверь.
Вижу спину мужа, а за ним – сидящую на столе женщину.Раздетую.Димарезко отшатывается отлюбовницы, как будто его ударили.Оборачивается и смотрит на меня.
– А что, мы больше не стучимся перед тем, как зайти в чужой кабинет?– спрашивает отрывисто.
– А что, мы больше не запираем дверь перед тем, как разложить любовницу на столе?
Он поджимает губы. Его дыхание учащается, ноздри раздуваются.
– Выйди, Алина.Мы обо всём поговорим дома.
Минуту назад я была уверена, что у нас с мужем счастливый брак, а теперь наконец открыла глаза...
Глава 10. Руслан
Глава 10. Руслан
Дверь конференц-зала наконец-то закрывается за последним ординатором, и я остаюсь один.
Медленно, стараясь контролировать каждое движение, чтобы не выдать того, как меня кроет, откладываю планшет на край длинного столв. Провожу ладонями по лицу, с силой растирая кожу, словно пытаюсь стереть с нее эту въевшуюся маску ледяного спокойствия.
«Это не ради вас, Вера Александровна».
Мои же собственные слова звенят в ушах, и от них тошно.
Я закрываю глаза и глубоко втягиваю воздух, чувствуя, как в груди снова разворачивается эта привычная, тянущая боль.
Она ненавидит меня.
Смотрит так, будто я пустое место, и имеет на это полное, стопроцентное право. Я сам выстроил эту стену пять лет назад.
Но Господи, если бы она только знала, какая грязь на самом деле стояла за моим уходом.