Стою, чувствуя, как саднит губа и как болит лицо там, где были его пальцы, кровь остаётся на коже, но её не вытираю сразу, не даю им увидеть ни суеты, ни того, как внутри всё тянет сорваться.

Роэн смотрит на меня коротко. Не с жалостью. С оценкой.

— Тренировка окончена, — говорит он громко, словно ничего не произошло. — Разошлись.

Люди начинают двигаться. Шептаться. Смотреть на меня украдкой. Кто-то с интересом. Кто-то с завистью. Кто-то с тем самым липким выражением, которое я ненавижу больше всего.

Ухожу с площадки ровно, хотя тело просит другого. Каждый шаг отзывается в рёбрах тупым жаром, запястья ноют, губа саднит там, где кровь уже подсохла. В Хардане боль — не событие. Боль — фон. И всё же сегодня она тяжелее, чем обычно, потому что в ней чужие пальцы, чужая власть, чужая уверенность, что ты уже проиграла.

Иду в сторону нижнего сектора, туда, где наш дом прячется среди перекошенных коробок и заколоченных дверей. Ветер цепляет одежду, приносит запах дыма и грязного масла. Люди расходятся с тренировки группами, кто-то смеётся, кто-то обсуждает драку, кто-то бросает вслед взгляды, которые хочется выжечь.

Болит почти всё.

И это хорошо.

Потому что через пару часов останется только усталость.

Так всегда. Синяки расплываются, потом уходят, оставляя кожу чистой, как будто ничего и не было. Раны стягиваются быстрее, чем должны. Не мгновенно, не чудом — просто слишком быстро, чтобы это было нормой.

И я научилась все прятать.

Рукава длиннее, чем нужно. Капюшон ниже, чем удобно. Перчатки даже летом. Любая царапина — закрыта. Любой синяк — скрыт под тканью. Потому что если кто-то заметит… начнутся вопросы. Слишком много вопросов. И ни одного ответа, который не станет моей могилой.

Хардан не терпит загадок. Хардан либо ломает их, либо присваивает.

Почти дохожу до нашего дома, когда сворачиваю в соседний переулок. Туда, где меня ждут не с требованиями, а с открытой дверью.

Дом низкий, тесный, с дверью, которая держится на одном добром намерении. Стучу коротко два раза, потом ещё раз, тише. Замок щёлкает, дверь приоткрывается, и в проёме появляется женщина.

Лада.

Она почти возраста Марии, может чуть старше, с руками, которые всегда пахнут дымом и травами, и глазами, в которых осталось слишком много человеческого. В Хардане такие глаза редкость. Их обычно выбивают первыми.

Она смотрит на меня — и сразу меняется в лице.

— Кайра… — голос у неё мягкий, но в нём уже тревога. — Я рада тебя видеть, но выглядишь ты… плохо. Что случилось? С Марией?

Удерживаю дыхание ровным. Не даю себе показать, как рёбра тянут при вдохе.

— С ней пока ничего нового, — отвечаю я тихо. — Она спит. Жар то поднимается, то падает.

Лада раскрывает дверь шире.

— Заходи.

Я захожу, бедность внутри почти такая же, как у нас: маленькая печка, стол, два стула, несколько банок с сушёными травами на полке, ткань вместо нормальной занавески.

Она закрывает дверь за мной и подходит ближе, цепляя взглядом мои руки, мою губу, линию челюсти.

— Тебя опять… — она не договаривает. Не потому что стесняется слова. Потому что слова притягивают беду.

— Тренировка, — отвечаю я коротко.

Лада фыркает без улыбки.

— Вижу.

Она берёт меня за запястье осторожно, словно боится сделать больнее, и я чувствую, как у меня внутри всё напрягается на секунду — привычка. Не давать никому трогать. Не показывать.

Но Лада не враг. Лада никогда не была врагом.

Я мягко высвобождаюсь.

— Мне нужно, чтобы ты помогла, — говорю я сразу, пока не передумала.

Лада замирает.

— С Марией?

— Да. — Я заставляю себя смотреть ей в глаза. — Мне нужно, чтобы ты присмотрела за ней, пока меня не будет.

Лада медленно выдыхает, и в этом выдохе уже всё.

— Кайра… куда ты собралась?

Вот теперь настороженность. Настоящая. Та, которая появляется у людей, когда они понимают: это не просьба «принести воды». Это просьба «подержать мир, пока я уйду в темноту».

Я не отвожу взгляд.

— За лекарством.

Лада моргает.

— В пустоши? — она говорит это тихо, но в голосе сразу поднимается жёсткость. — Одна? Ты сошла с ума?

— Это единственный шанс, — отвечаю я. — И я уже решила.

Лада делает шаг назад, опирается ладонью о стол, будто ей нужно что-то твёрдое под рукой, чтобы не упасть от злости.

— Кайра… — она говорит моё имя так, как говорят, когда ещё надеются остановить. — Ты понимаешь, что там люди? Не только развалины. Не только зверьё. Люди, которые режут за воду. Люди, которые…

— Я знаю, — перебиваю я ровно. — Я уже была там. Не один раз.

Лада смотрит на меня остро.

— И всё равно хочешь идти одна?

Молчу секунду. Потому что если скажу правду целиком, это прозвучит страшнее, чем надо.

— Я не потащу за собой никого, — говорю я наконец. — Это моя дорога. Моя ответственность.