Пролог

«Болезнь убила людей. Паника убила цивилизацию.»

Эта история — любовный роман, разворачивающийся в вымышленном мире. Этот мир не обязан быть похожим на реальность, которую вы знаете. Он не повторяет историю нашего мира и не следует его логике. Здесь действуют свои законы, свой путь и своё прошлое. Всё, что происходит дальше, существует только в рамках этой истории — и служит чувствам, выбору и судьбам героев.

Прошло двадцать лет с того дня, когда мир перестал быть прежним.

Люди больше не считали годы по старым календарям. Они говорили иначе — до Септы и после. Всё, что существовало раньше, сохранилось лишь в обрывках воспоминаний, в повреждённых архивах и полуразрушенных городах, где здания всё ещё стояли, но давно утратили своё назначение. Эти места больше не были домами — они стали следами прошлого.

Первые годы казались концом.

Септа пришла тихо, без предупреждений. Не как мгновенный апокалипсис, а как медленное, методичное вымирание. Она входила в города вместе с обычной жизнью — через транспортные узлы, рынки, больницы, семьи. Люди заражались, болели, умирали: иногда быстро, иногда так долго, что смерть начинала казаться облегчением. Септа не выбирала, не делала различий и не оставляла времени на адаптацию.

Мир пытался сопротивляться.

Сначала — медициной: учёные работали круглосуточно, создавались временные препараты, экстренные протоколы, экспериментальные схемы лечения. Потом — ограничениями: закрывались школы, предприятия, целые районы. Затем — страхом, когда стало ясно, что ни одно решение не даёт устойчивого результата. Септа мутировала быстрее, чем человечество успевало на неё реагировать, и именно в этот момент цивилизация дала трещину — не из-за самой болезни, а из-за того, как люди на неё отреагировали.

Паника распространилась по планете быстрее любой инфекции. Границы закрывались хаотично. Одни страны уходили в полную изоляцию, перекрывая всё, включая гуманитарные коридоры; другие делали вид, что ничего не происходит, боясь экономического краха больше, чем вымирания. Города оставались без снабжения. Миллионы людей оказывались заперты в местах, где не было ни еды, ни лекарств, ни помощи.

Когда появились первые вакцины, мир окончательно сошёл с ума.

Их было слишком мало. Несколько государств сумели наладить производство, засекретили формулы, взяли заводы под военную охрану и ввели чрезвычайное положение. Вакцина перестала быть средством спасения — она стала ресурсом, валютой и причиной войн. Сначала были переговоры, затем ультиматумы, а после — удары.

Города, где находились лаборатории и производственные центры, превращались в приоритетные цели. Научные комплексы брали штурмом, конвои с препаратами исчезали по дороге, учёных похищали, убивали, заставляли работать под угрозой оружия. Наука перестала быть спасением и стала поводом для насилия. Войны вспыхивали очагами — короткие, жестокие, бессмысленные. Ни одна из них не принесла победы, только разрушение.

Когда рухнули цепочки поставок, за ними рухнула экономика. Электричество стало роскошью, топливо — редкостью, связь пропадала сначала на дни, потом на недели, затем навсегда. Государственные структуры существовали лишь на бумаге, пока не исчезали окончательно. Города вымирали не от бомб, а от пустоты.

Дома стояли. Улицы оставались на своих местах. Магазины, школы, подъезды были узнаваемы, но туда боялись возвращаться. В квартирах всё ещё лежали вещи, в офисах — документы, в больницах — кровати и тела. Слишком много смерти осталось внутри этих городов, слишком долго там умирали люди. Ходили слухи, что Септа всё ещё живёт в стенах, подвалах и старых вентиляционных системах, что она не ушла, а лишь затаилась. Люди предпочитали не проверять.

Они уходили, бросая квартиры, офисы, целые районы. Те, кто не смог уйти, исчезали вместе с городами. Мегаполисы превращались в бетонные кладбища — нетронутые, молчаливые, мёртвые.

Первые пять–семь лет были самыми страшными. Государства исчезали одно за другим — не с грохотом и не с финальной точкой, а с тишиной. В какой-то момент просто переставала приезжать полиция, не работали суды, не отвечали службы. Законы оставались словами, за которыми больше никто не стоял. Оставались только люди — и те, кто был готов взять власть силой.

Потом прошло время.

Мир не умер. Он переформировался.

Выжившие начали оседать там, где война не выжгла землю до конца, где уцелела хоть какая-то инфраструктура, где можно было поставить стены, выставить охрану, наладить примитивное производство и защитить себя от остальных. Так появились новые территории — не государства в прежнем смысле, не страны и не союзы, а очаги выживания. Места, где порядок держался не на законе, а на силе, где безопасность была условной, а жизнь имела цену.

НОРДАР