Помню это слово, оно въелось глубже, чем страх, его произносили спокойно, почти буднично, как название процедуры, как что-то необходимое.

После того как Мария нашла меня, многое стёрлось, я была маленькой, голодной, полудикой, но тело не забыло. Оно до сих пор заживает быстрее и реагирует раньше, чем приходит мысль. Пространство ощущается через давление и паузы между движениями, становится ясно, где безопасно ещё до того, как становится опасно, куда шагнуть, чтобы не быть замеченной, где остановиться и когда замереть. Намерения читаются не словами, а телом, и то, что другой сделает через секунду, приходит раньше.

Я не становлюсь невидимой.

Я просто всегда оказываюсь не там, где меня ждут.

И если Кордекс сделал со мной это — значит, он может сделать больше.

Смотрю на Марию, она спит, но дыхание остаётся неровным и слишком поверхностным, этот ритм знаком, он уже встречался у тех, кто не вытягивает.

Если Кордекс ещё существует.

Если он остался там, на старой базе.

Если Арея действительно выросла на месте Сектора А…

Тогда это единственный шанс.

Риск.

Без гарантий.

И тут я понимаю ещё одно.

— Чёрт, — шепчу я себе под нос.

Я снова опаздываю на тренировки.

Это звучит почти смешно на фоне всего остального, но в Хардане смешное — тоже способ выжить. Если ты пропускаешь тренировки, ты становишься мягче. Если ты становишься мягче — тебя ломают. Здесь так просто.

Я выбрала выходы в пустоши не из храбрости, а из расчёта. В рейдовых группах хоть что-то дают на руки, еду, воду, иногда детали, которые можно обменять на нужное, и там учат лучше, чем на улицах, там либо поднимут, либо оставят лежать. Я выходила уже много раз, достаточно, чтобы понять, страх не уходит, он просто перестаёт мешать.

Тренировки в Хардане всегда есть. Людей здесь держат в тонусе не идеей, а реальностью: завтра может прийти другая стая, другой город, другой голод. И если ты не умеешь держать нож, тебя не спасёт ни характер, ни молитва.

Ещё раз смотрю на Марию, она спит или пытается, грудь поднимается тяжело, но она всё ещё дышит.

— Держись, — говорю я почти беззвучно. — Я вернусь.

Выхожу из домика и закрываю дверь так, чтобы она не хлопнула. Снаружи город встречает меня тем же шумом и теми же взглядами.

Я снова становлюсь частью толпы.

И снова иду медленно.

Глава 4

Кайра

Тренировочная площадка в Хардане не похожа на место, где учатся. Она похожа на место, где выживают. Грязный квадрат земли, вытоптанный до камня, окружённый ржавыми ограждениями и стенами из листового металла. С одной стороны — навес, под которым валяются мешки с песком и обломки старых матов, пропитанных потом и кровью. С другой — короткие ступени на бетонный выступ, где стоят те, кто пришёл не тренироваться, а смотреть.

В Хардане всегда кто-то смотрит.

Воздух здесь тяжёлый, пахнет мокрой пылью, железом и человеческим телом. Мужчины почти все одинаковые, широкие плечи, сжатые челюсти, глаза, в которых давно нет вопроса «почему». Они привыкли брать, давить и проверять чужую слабость.

Женщин здесь мало, и это видно сразу. Не потому, что нас куда-то не пускают, а потому, что нас убивают быстрее. В пустошах не существует понятий «женщина» или «мужчина». Там есть только цель, добыча и угроза. Если ты слабее физически, мир не делает скидок на то, какой ты родилась. Мир просто закрывает тебе рот и вытаскивает из тебя всё, что у тебя есть.

Мы здесь остаёмся не потому, что нам нравится. Потому что выхода нет.

Прохожу к площадке, не ускоряясь, но внутри уже тянет злостью. Опоздать — значит дать повод. Дать повод — значит услышать комментарии. Здесь не шепчут. Здесь говорят громко, чтобы ты слышала. Чтобы ты проглотила.

Перехватываю ремень на плече, под кожей тянет свежая синеватая боль после вчерашней работы, и я заставляю себя не трогать ни одного места, которое болит.

Главный по тренировкам уже на месте, Роэн, высокий, жилистый, старый для Хардана. Лицо как выточенное из камня, шрам на шее, руки вечно в грязи, как у человека, который никогда не снимает мир с ладоней. Он не из тех, кто любит власть, он из тех, кто держит контроль, и разница считывается сразу, он не улыбается, не шутит, он просто смотрит, и люди сами выравниваются.

— Опоздала, — бросает он, когда я подхожу ближе.

Я не оправдываюсь. Любая причина здесь звучит как просьба пожалеть. А жалость — это не то, что остаётся в живых.

— Встала, — говорю я ровно и занимаю своё место.

Роэн задерживает на мне взгляд дольше, чем на остальных, и я знаю почему. Не потому что я особенная. Потому что я женщина, которая не исчезла, несмотря на то, что город пытается это сделать каждый день.

— Разбились на пары, — произносит он громко, и шум вокруг сразу меняется: кто-то хохочет, кто-то хлопает друга по плечу, кто-то уже выбирает себе слабого. — Ближний бой. Без оружия. Работаете честно. Кто начнёт «случайно» ломать кости — пойдёт в яму. Я хочу бойцов, а не мясников.