Достаю лекарства и показываю упаковки, как доказательство, что всё было не зря.

— Была.

Мария закрывает глаза на секунду, будто собирает силу, чтобы говорить.

— Ты опять рисковала из-за меня.

— Я рискую каждый день, — отвечаю спокойно. — И каждый день ты всё ещё здесь. Значит, оно того стоит.

Она снова открывает глаза. В них нет слёз — Мария давно не плачет. Плакать для неё значит тратить силы, а силы уходят на то, чтобы держаться на поверхности.

— Ты не обязана… — пытается она.

Перебиваю мягко, но без права на спор:

— Не начинай.

Мария едва пытается улыбнуться, но кашель возвращается, и она морщится, зажимая рот ладонью. Я подаю ей воду и поддерживаю голову, а она пьёт маленькими глотками.

Таблетки ложатся на язык, я слежу, чтобы она проглотила. Чтобы не выкинула потом, когда я отвернусь. Она упрямая, как я. Это мы друг у друга и взяли.

Потом она лежит неподвижно, собирая дыхание. Я вижу, как дрожит её грудь, и слышу, как внутри всё свистит и цепляется за воздух.

— В Хардане тебя когда-нибудь убьют, — говорит она тихо, не глядя на меня.

Поправляю одеяло, просто чтобы занять руки.

— Не надо за меня переживать, — говорю спокойно. — Я давно не девочка.

— И я всегда знаю, где выход.

Мария смотрит на меня дольше, чем нужно.

— Я не хотела этого для тебя.

— Я знаю, — говорю тихо. — Но я не позволю болезни выиграть. Не после всего. Я сделаю всё, чтобы она не забрала тебя.

Она морщит лоб, воспоминания режут, и всё равно говорит, ей важнее дать мне опору, чем сохранить себя.

— Иногда я вижу тебя… маленькую, — произносит Мария, глядя в потолок. — С тем лицом. Тогда. На дороге.

Замираю. Это всегда звучит, как нож, который поворачивают медленно.

— Почему ты спасла меня? — спрашиваю я. — В тот момент каждый был за себя. Каждый проходил мимо.

Мария медленно переводит взгляд на щель в потолке, где дрожит тень от ветра.

— Потому что ты лежала на дороге, — говорит она. — Маленькая. Грязная. Вся в пыли. И смотрела так… как даже взрослые не смотрят. У тебя глаза были пустые. Не детские.

Я молчу. Дышу ровно. Слушаю.

— Вокруг были люди, — продолжает она. — Мимо проходили. Кто-то даже остановился. Пнул ногой, чтобы проверить, жива ли. И пошёл дальше. Тогда все были такими. Тогда все думали только об одном: дожить до утра. Если остановишься — утонешь.

Она делает паузу, слишком длинную, потом говорит тише:

— А я остановилась.

— Ты могла уйти, — произношу я, и в этом нет обвинения. Там просто факт.

— Уйти? — повторяет она. — И оставить ребёнка на дороге? Знаешь, что самое страшное в том времени, Кайра? Не голод. Не холод. Не болезнь. А то, как легко люди начинали считать чужую смерть нормой.

Она сглатывает, с усилием.

— Я не знала, кто ты. Откуда. У тебя была бирка на запястье. Я не смогла прочитать. Там буквы стерлись. Но я увидела следы от уколов. И поняла, что ты не просто потерялась.

Опускаю взгляд на свои ладони. На старые тонкие линии, которые не исчезли. Они всегда были со мной. Как напоминание, что я началась не с дома, а с дороги.

— Я тебя подняла, — говорит Мария. — Ты была лёгкая. Слишком лёгкая. Ты не сопротивлялась. Не плакала. Просто держалась за мою куртку и молчала.

— Я боялась, — говорю я.

Мария смотрит на меня резко. В ней ещё осталась сила для злости — и она всегда появляется, когда речь обо мне.

— Нет. Ты не боялась. Ты была… выключена. Боязнь приходит, когда есть надежда. А у тебя тогда её не было.

Слова ударяют глубже, чем должны.

Встаю, чтобы занять руки, подкидываю в печку пару сухих щепок, в комнате холоднее, чем кажется, или это просто не получается расслабиться, даже когда рядом нет чужих глаз.

Мария следит за мной взглядом.

— Мы прятались, — продолжает она. — Долго. В подвалах. В пустых квартирах, где на кухнях всё ещё стояли чашки, а в коридорах лежали… — она замолкает, не заканчивая.

Я не прошу.

Она всё равно говорит:

— Там было слишком много мёртвых. Люди боялись заходить в такие дома. Говорили, что болезнь живёт в стенах. В вентиляции. В матрасах. Я не знала, правда это или нет. Я просто знала: туда не лезут. Значит, там можно переждать ночь.

Она кашляет, прижимая ладонь к груди, я подаю ей тряпку, на ткани остаётся влажный след, не яркий, пока.

— Мы искали воду, — говорит она, отдышавшись. — Еду. Любую. Консервы, сухари, крупу. Я учила тебя не шуметь. Не спрашивать. Не плакать. Ты всё делала… слишком хорошо.

— У меня талант.

Мария смотрит на меня почти строго.

— Это не талант. Это выучка. Но ты была ребёнком. Ты не должна была уметь так.

В груди опять сжимается. Я перевожу разговор туда, где можно дышать.

— А Хардан? — спрашиваю я. — Как мы здесь оказались?

Мария медленно закрывает глаза. Потом открывает.