— Значит, через час, — кивает он. — «Старый отсек».

— Через час, — тут же говорит Крис. — Я первый там буду.

— Конечно, — фыркает Макс. — Только сначала всё на склад оттащишь.

— И руки помоешь, — добавляет Грей. — А то бармен тебя обратно выгонит.

Крис закатывает глаза.

— Зануды.

Они смеются, коротко, по-своему, и расходятся каждый по своему делу. Я разворачиваюсь и иду к базе.

Путь короткий и знакомый, под ногами металл, ровный гул вентиляции и тусклый свет коридоров. Здесь нет ничего лишнего, только то, что работает. Комната такая же, кровать, шкаф, стол, ничего, что отвлекало бы. Снаряжение снимается медленно и раскладывается по привычке, оружие остаётся рядом, на расстоянии вытянутой руки, даже здесь и даже сейчас, потому что потом всё равно придётся надеть его обратно. Усталость приходит не сразу, она накрывает в тот момент, когда больше не нужно держать темп.

Душ включается с резким шумом, затем вода идёт ровно, горячая. Я встаю под струи, опираюсь ладонями о стену и закрываю глаза, мышцы ноют глухо и глубоко. Вода смывает пыль, кровь и запах пустошей, дыхание выравнивается, напряжение постепенно уходит, мысли перестают цепляться одна за другую, и мир становится тише.

Да. Отдых не повредит.

Выключаю воду, вытираюсь и одеваюсь без спешки. Снова надеваю оружие — привычным движением, как часть себя.

Впереди час тишины и бар, где не задают вопросов и не требуют решений.

Иногда этого достаточно.

Глава 3

Кайра

В Хардане нельзя идти быстро.

Быстро ходят либо новички, либо те, кто уже не рассчитывает вернуться.

Двигаюсь медленно, вписываясь в поток людей, не цепляясь взглядом ни за что лишнее, здесь не смотрят в глаза, здесь оценивают, кто слабее, кто один, кто может стать проблемой или добычей, и я давно научилась не быть ни тем, ни другим.

Город живёт на жадности, на привычке брать и на праве сильного. Он шумит грязными рынками, гремит металлом, пахнет дымом и кислым потом. В узких переулках всегда кто-то оказывается слишком близко, задерживается рядом слишком долго, смотрит слишком внимательно. Такие взгляды я чувствую кожей. Я не поворачиваюсь и не ускоряю шаг, просто выбираю траекторию так, чтобы рядом постоянно были другие люди — чужие плечи, чужие голоса, чужая суета. Толпа становится лучшей стеной, если умеешь растворяться в ней.

Сегодня мне нужно к медицинскому блоку.

Я не люблю даже произносить это вслух не потому, что боюсь слова, а потому, что знаю цену. В Хардане лекарства не спасают, они продлевают, и за это всегда платят работой, кровью и долгами, которые никогда не заканчиваются. В этом городе нет денег, их давно съела паника вместе с законами, здесь меняются и назначают цену, и она может быть любой, если ты слабее.

Мне нечего предложить.

Ни металла, ни еды, ни полезных деталей, и я не из тех, кто будет торговаться собой, чтобы ещё на пару дней оттянуть неизбежное, не потому что гордая, а потому что знаю, чем заканчиваются такие сделки, они не закрываются, их продлевают, пока ты не исчезнешь.

Поэтому я иду не покупать. Я иду брать.

Медицинский блок виден издалека — серое здание, пережившее больше, чем должно было. Стены в трещинах, окна частично заколочены, над входом выцветшая табличка, на которой давно никто не читает буквы. Вокруг — жизнь: кто-то спорит у двери, кто-то держит руку, перевязанную грязной тканью, кто-то шипит на другого так, как шипят те, кому больно и стыдно одновременно.

У входа стоят двое, не охрана в привычном смысле, Хардан не держит охрану, он держит хищников. Эти двое смотрят лениво, но не расслабленно, у каждого в поясе нож, у одного на руке кольца, чужеродная память о старом мире, где украшения что-то значили и не пахли угрозой.

Прохожу мимо, не поднимая головы, считаю шаги, дышу ровно и слежу за своей тенью на потрескавшемся асфальте, они могут зацепиться за взгляд, за неловкое движение, за слишком прямую спину, и я не даю им повода, оставаясь частью шума, проходящей тенью, никем.

Там, где заканчиваются лавки и редеет людской поток, начинаются задние стороны зданий — мусор, сырость и густой запах гниения. Здесь никто не задерживается. Не потому, что боятся, а потому, что в этих местах нечего взять, нечего показать, нечего обменять. И именно поэтому здесь опасно. Пустые пространства притягивают тех, кто сам пустой — тех, кто берёт не товар, а человека.

Обхожу здание сзади, туда, где нет света, где стена мокрая от стока и воздух холоднее и тяжелее, здесь тише, но эта тишина не успокаивает, она предупреждает.

Дверь старая, металл на замке ржавый, но держится. Я надавливаю плечом аккуратно, проверяя, насколько она ещё держится, древесина скрипит и сопротивляется. Я убираю руку и прислушиваюсь, вокруг тихо. Снова упираюсь, второй толчок чуть сильнее и точнее, замок сдаётся с хрустом, который кажется громче крика. Я замираю, не переступая порог.

Тихо.

Слишком тихо.