Дом у нас маленький — две комнаты, кухня и узкий коридор. Нордар не любит излишеств. Всё функционально, всё по делу. Надеваю утеплённую куртку, затягиваю сапоги и выхожу наружу.

Холодный воздух сразу проникает под воротник. Улица уже оживлённая. Нордар просыпается резко — без ленивых разговоров и долгих сборов. Серые блоки тянутся вдоль дороги строгими линиями, окна чистые, ни одного лишнего элемента. Порядок здесь не показной — он обязательный.

Мимо проходит патруль. Шаг чёткий, взгляды прямые. Рабочие колоннами движутся к северной стройке, где поднимается новый сектор. С каждым годом город становится крепче.

Когда Корвин пришёл к власти, многие действительно верили, что с ним начнётся новый мир. И первые месяцы казались доказательством: меньше хаоса, меньше голода, больше света в домах. Вода пошла стабильно, мастерские заработали, укрепления усилились. Город стал безопаснее.

Потом стройки начали расти быстрее, чем ожидали.

Нормы увеличились. Рабочие смены стали длиннее. Те, кто не справлялся, просто исчезали с удобных позиций и оказывались на самых тяжёлых участках. Корвин строил с одержимостью человека, который не допускает мысли о паузе. И постепенно стало ясно: ему важнее результат, чем те, кто его создаёт.

Теперь его имя произносят осторожно.

По пути к базе взгляд скользит по новым укреплениям у северной стены, по прожекторам вдоль периметра, по аккуратно выстроенным блокам. Всё работает. Всё подчинено системе. Нордар действительно выглядит как город, который переживёт ещё десятилетия.

И всё же в этой устойчивости есть напряжение — как в металле, который держат под постоянной нагрузкой.

Тренировочная база появляется впереди — широкая площадка за металлическим ограждением. Новобранцы уже собираются, строятся в неровные ряды, пытаются выглядеть серьёзнее, чем чувствуют себя на самом деле.

Подхожу ближе.

Сегодня всё начинается заново.

Площадка уже занята. Десять человек стоят неровной линией, кто-то переговаривается, кто-то делает вид, что не замечает приближения. Новая группа всегда одинаковая — слишком уверенная, слишком шумная, слишком живая для места, где дисциплина важнее характера.

Останавливаюсь перед ними, не повышая голос.

— Встать ровно.

Двое посмеиваются. Один — высокий, светловолосый, с вызовом в глазах — демонстративно не двигается.

Подхожу ближе.

— Я сказала — ровно.

Он медленно выпрямляется, но ухмылка остаётся.

— Мы не новички, — бросает он. — Базу прошли.

— Отлично, — произношу без колебаний. — Тогда проблем не будет.

Обхожу строй, оценивая стойку, положение плеч, то, как они держат руки. У половины корпус завален вперёд, у двоих ноги стоят неправильно, один сжимает кулаки так, будто собирается драться уже сейчас.

— Начнём с простого, — говорю, отходя на шаг. — Стойка. Баланс. Контроль.

— Мы это умеем, — снова тот же голос.

Секунды хватает, чтобы оказаться перед ним. Резкий шаг, разворот, лёгкий захват за локоть — и он уже лежит на спине, воздух выбит из груди.

— Нет, — произношу, глядя сверху. — Не умеете.

Тишина становится плотнее.

— Поднимайся.

Он встаёт быстрее, чем ожидала. Гордость в нём сильнее боли.

— Здесь не соревнование за громкость, — продолжаю, возвращаясь в центр строя. — Здесь учатся выживать. Если кто-то думает, что знает достаточно — дверь за спиной открыта.

Никто не двигается.

— Тогда слушаем.

Объяснять приходится медленно. Показать положение стоп, угол колена, как распределяется вес. Заставить повторить. Снова. И ещё раз. Один постоянно торопится, двое теряют баланс, одна девушка с короткими тёмными волосами смотрит внимательнее остальных — в ней меньше бравады, больше расчёта.

Через двадцать минут дыхание у всех становится тяжёлым.

— В бою у вас не будет второго шанса поставить ногу правильно, — говорю, проходя мимо. — Ошибка — и вас уронят. Или сломают.

— А если противник выше? — спрашивает кто-то.

— Тогда используешь его рост против него.

Подхожу, показываю на том самом светловолосом. Захват, шаг под корпус, смещение центра тяжести — и он снова оказывается на земле, но уже понимает, в какой момент потерял равновесие.

— Сила не решает всё. Решает контроль.

Сквозь усталость начинает появляться уважение. Споры стихают. Вопросы становятся другими — по делу.

Переходим к отработке ударов. Руки дрожат, техника распадается, когда усталость накрывает. Приходится останавливать, корректировать, ставить корпус. Один раздражённо бросает:

— Да зачем так строго? Мы же не на войне.

Останавливаюсь перед ним.

— Нордар жив потому, что здесь всё строго.

Он отворачивается, но спорить больше не пытается.

Тренировка продолжается почти два часа. К концу занятия десять человек уже стоят иначе — ровнее, тише, внимательнее. Бравада исчезает быстрее, чем ожидалось.