Готовка — единственное время, когда мысли текут спокойно. После базы тело всё ещё держит напряжение, но здесь, у огня, оно постепенно отпускает.

Дверь открывается раньше, чем ожидала.

— О, ты сегодня рано, — оборачиваюсь через плечо.

Грета снимает куртку, кидает её на спинку стула.

— Смотрю, ты тоже.

— После первой группы ушла. Никто даже не попросил помочь. Обычно до вечера держат — то подмени кого-то, то возьми ещё один сектор. Сегодня тишина была.

— Повезло, — фыркает она.

Котёл уже готов. Беру тряпку, чтобы снять его с печи, но чугун оказывается горячее, чем рассчитывала. Пальцы на долю секунды соскальзывают, и острый край металлической крышки режет по внутренней стороне ладони.

Резкая боль вспыхивает мгновенно.

Кровь появляется сразу — тёмная, густая, слишком быстро стекает по запястью.

— Чёрт.

— Амира! — Грета уже рядом.

Она хватает со стола чистую ткань, прижимает к руке. Кровь пропитывает её почти сразу.

— Это глубокий порез, — голос у неё напряжённый. — Надо зашивать.

Сжимаю ткань сильнее.

— Всё будет в порядке. Успокойся.

— Ты видела, сколько крови?

— Если будут проблемы, скажу.

Перетягиваю ткань туже, чтобы остановить поток. Боль пульсирует, но терпимая. Кровь постепенно замедляется.

— Садись, — киваю в сторону стола. — Иначе всё остынет.

Грета неохотно отступает, но взгляд её остаётся на руке. Садимся есть. Печь тихо гудит, похлёбка горячая, но она почти не замечает вкуса — всё время смотрит на ткань.

— У тебя уже вся тряпка в крови, — тихо говорит она.

— Потом поменяю.

— Это ненормально.

— Всё под контролем.

Она замолкает, но тревога никуда не девается.

Когда миски пустеют, поднимаюсь первой.

— Пойду перевяжу нормально, — бросаю, направляясь в свою комнату.

Дверь комнаты закрывается тихо. Я остаюсь одна в полумраке, свет из кухни тонкой полосой ложится под дверь. Сажусь на край кровати и начинаю разматывать пропитанную ткань.

Тряпка отлипает неприятно. Ожидаю увидеть разошедшиеся края и новую волну крови.

Но порез уже выглядит иначе.

Кровь почти остановилась. Края стянулись плотнее, чем должны были за такое время. Кожа всё ещё рассечена, но не открыта. Пульсация стихает быстрее, чем положено.

Я смотрю на рану дольше, чем нужно.

Знаю, что будет дальше.

К утру останется тонкая линия. Через день — почти ничего.

Это Кордекс.

То, что сделали тогда, никуда не исчезло.

Пальцы сжимаются чуть сильнее. Беру чистую ткань и перевязываю руку аккуратно, но туже, чем требуется. Не для себя — для Греты. Не хочу объяснять то, что не смогу объяснить.

Когда кто-то отличается слишком заметно, появляются вопросы.

А вопросы в Нордаре редко задают из любопытства.

Я встаю, гашу лампу и выхожу в коридор. В ванной тесно: металлический бак с подогретой водой, грубый кран, зеркало с трещиной по краю. Смываю остатки крови, позволяю тёплой воде немного снять напряжение.

День был тише обычного, но усталость всё равно давит на плечи. Завтра обещала помочь с дополнительными группами — людей больше, инструкторов меньше.

Возвращаюсь в комнату. С улицы доносится глухой стук металла — где-то ещё работают. Город не засыпает полностью.

Я ложусь и подтягиваю одеяло выше плеч.

Тело восстановится.

Главное — чтобы никто не заметил, как быстро.

Просыпаюсь резко. Глаза открываются сразу, без постепенного возвращения. За окном уже светлее, чем должно быть.

Чёрт.

Я сажусь, взгляд падает на стену — слишком поздно. Проспала.

Одеваюсь быстро, почти на автомате. Рубашка, штаны, ремень. Куртку хватаю с крючка уже на ходу. На кухне холоднее, чем вчера вечером. Печь давно погасла.

Беру со стола хлебной брикет, отламываю кусок, быстро запиваю водой. Нет времени готовить что-то нормальное.

Из комнаты выходит Грета, ещё сонная, волосы растрёпаны.

— Амира, ты чего так шумишь?

— Чёрт, легла пораньше и всё равно проспала. Нет времени, надо бежать.

Она подходит ближе, и взгляд её неожиданно останавливается на моей руке.

Я тоже смотрю.

Тряпки нет.

На месте вчерашнего пореза — тонкая розовая линия. Кожа стянута, почти ровная. Ни припухлости, ни крови.

Секунда тишины.

— Твой порез? — голос у неё уже не сонный. — Я видела вчера глубокую рану.

Я машинально убираю руку за спину.

— Тебе показалось. Ничего там не было.

Грета хмурится.

— Амира, я видела.

Я встречаю её взгляд спокойно, слишком спокойно.

— Не бери в голову.

Она хочет что-то сказать ещё, но я уже натягиваю куртку и застёгиваю её до подбородка.

— Вечером поговорим, — бросаю на ходу.

Дверь открывается, холодный воздух сразу бьёт в лицо. Я выхожу из дома, не оглядываясь.

И только когда дверь за спиной закрывается, позволяю себе сжать ладонь в кулак.