— На сегодня достаточно, — произношу, когда вижу, что предел близок. — Завтра повторим. И если кто-то придёт с тем же самомнением — положу на землю быстрее.

Несколько усмешек, но уже без вызова.

Они расходятся группами, переговариваясь, обсуждая падения и ошибки. Светловолосый задерживается на секунду.

— Ты не щадишь, — произносит он.

— И не буду.

Он кивает. В этот раз — без насмешки.

Площадка постепенно пустеет. Металл ограждений холодный на ощупь, ветер тянет с севера. В Нордаре никто не становится сильным случайно.

И никто не выживает, если не умеет подчиняться системе.

Но иногда, глядя на них, возникает мысль — не слишком ли рано их заставляют взрослеть.

Перед глазами снова вспыхивает момент с тем светловолосым. Едва заметное смещение плеча, вес, ушедший вперёд на долю секунды раньше, чем он сам понял, что делает. Тело уже ушло в сторону до того, как его рука закончила движение. Захват. Разворот. Камень под его спиной.

Он думал, что атакует неожиданно.

Большинство видит сам удар. Мне хватает того, что происходит до него — напряжение мышцы, лёгкий перекос корпуса, микродвижение пальцев. Решение приходит раньше, чем действие.

Не случайность.

Я знаю, откуда это.

Сектор А.

В памяти иногда вспыхивают обрывки — длинный белый коридор, холодный свет, металлический запах. Голоса за стеклом. Руки в перчатках. Инъекции. Боль. И слово, которое тогда ничего не значило — Кордекс.

Больше почти ничего не осталось. Лица стёрты. Детство размыто. Но место помню. Базу. Стены. Ощущение, что с нами что-то делали.

Тогда не понимала, что именно изменилось.

Теперь понимаю.

Это не просто тренировки. Это не просто дисциплина Нордара. Это началось раньше. Там.

И именно поэтому выбрала площадку, а не пустоши.

Прошла всё то же, что проходят они сейчас — строевую, падения, синяки, бесконечные часы отработки. Нордар не делает исключений. Но выходить за стены — другое. Там слишком много хаоса. Там преимущество не всегда спасает.

Здесь же можно довести движение до чистоты. Можно научить их видеть раньше, чем бить. Можно превратить десяток упрямых подростков в строй.

Если внутри есть то, чего нет у других, значит, ответственность — использовать это правильно.

Куртка снова ложится на плечи. Ветер цепляется за ткань, холод проходит сквозь неё быстрее, чем хотелось бы. Площадка окончательно пустеет, и шум тренировок остаётся позади.

Сегодня день выдачи.

В Нордаре продукты не покупают. Их получают. По норме. По списку. По выживаемости.

Склад расположен ближе к тепличным секторам — там, где под натянутыми прозрачными куполами держат тепло для зелени и корнеплодов. Купола потемневшие, местами заштопанные, но держатся. Внутри пар, снаружи холод.

Здание склада низкое, бетонное, с металлической дверью. У входа стоят несколько человек. Никто не толкается. Каждый знает — больше положенного не получит.

Внутри пахнет зерном и сыростью. За длинным деревянным столом двое мужчин перебирают мешки. Рядом висит потёртая доска с именами блоков, написанными мелом. Учёт ведётся вручную — толстая тетрадь лежит на краю стола, страницы уже пожелтели.

Подхожу ближе.

— Седьмой блок, третья секция, — называю спокойно.

Один из мужчин пролистывает тетрадь, ведя пальцем по списку.

— Два человека, — бурчит он. — Три дня.

Киваю.

Из-за перегородки выносят плотный холщовый мешок и свёрток поменьше. Внутри — крупа, сушёные овощи, несколько хлебных брикетов, немного солёного мяса. Норма рассчитана так, чтобы не голодать, но и не привыкать к излишкам.

Подпись оставляю на полях страницы. Чернила давно заменили угольной пастой, но её хватает.

— Следующий раз через три дня, — напоминает кладовщик.

В Нордаре не забывают.

Выходя, на секунду задерживаюсь у теплиц. Под куполами видно движение — люди проверяют печи, укладывают ящики, следят за влажностью. Здесь выращивают всё, что можно заставить расти в этом климате. Это не изобилие, но это стабильность.

И этим город гордится.

Обратная дорога проходит быстрее. Пакет тянет плечо, но вес привычный. На улицах меньше шума — рабочие уже на своих местах.

Дом встречает тишиной. Закрываю за собой дверь, стряхиваю с плеч куртку и на секунду задерживаюсь в тёплом полумраке кухни. В углу стоит железная печь — небольшая, потемневшая от времени, с чугунной поверхностью сверху. Утром Грета её топила, но огонь уже почти погас.

Открываю дверцу, подбрасываю сухой брикет, аккуратно разжигаю снова. Пламя сначала лениво облизывает края, потом разгорается увереннее. Тепло медленно начинает заполнять комнату.

Достаю крупу, пересыпаю в котёл, добавляю воду. Сушёные овощи с лёгким шорохом падают следом. Немного соли, щепотка зелени из теплицы. Когда вода начинает тихо кипеть, режу мясо и отправляю в бульон. Печь потрескивает, в комнате становится уютнее.