Мы отталкиваемся одновременно и снова идём вперёд.

Ещё серия ударов. Ещё разрыв дистанции. Ещё обмен.

Мечи снова встречаются, скользят друг по другу, клинки звенят, и каждый из нас ловит движение другого раньше, чем оно успевает завершиться. Никто не даёт довести удар до конца, никто не оставляет открытого пространства.

В какой-то момент уже перестаёт иметь значение, кто начал первым.

Важно только одно.

Никто не падает.

Через несколько минут дыхание становится рваным. Мышцы начинают гореть. Пот стекает по спине.

Мы стоим друг напротив друга, клинки опущены, грудь тяжело поднимается.

В глазах — уважение. Не слабость.

Крейден делает шаг вперёд.

— Если продолжите, — говорит спокойно, — мы пропустим весь праздник. Это не закончится, пока вы оба не упадёте без сил.

Он переводит взгляд с одного на другого.

— Мы поняли. Вы хороши. Хватит нам это доказывать.

Угол его губ едва заметно двигается.

— Возвращаемся на праздник.

Опускаю меч окончательно. Рейзар делает то же самое. Мы ещё секунду смотрим друг на друга.

— В следующий раз, — говорю.

— Я уже там, — отвечает он.

И толпа начинает расходиться, обсуждая каждое движение, каждый удар, каждый шаг.

Смех уходит в сторону поляны, к кострам и музыке. Шаги глохнут за дверью. Воздух в зале снова становится тяжёлым и тихим.

Поднимаю меч, провожу ладонью по клинку, проверяю кромку, вешаю его обратно на стену. Металл ложится в крепление с глухим щелчком. Плечи ещё горят после боя, дыхание постепенно выравнивается.

Разворачиваюсь.

Амира стоит у входа, в тени, где свет с поляны уже не достаёт. Лицо спокойное, но по глазам видно — она держит себя на зубах. Не просит, не ждёт разрешения, не выбирает слова. Просто смотрит так, как смотрят люди, у которых внутри горит одна мысль и она сжигает всё остальное.

— Долго вы будете делать вид, что ничего не происходит? — её голос тихий, но режет точнее клинка.

Задерживаю дыхание на секунду, чтобы не ответить резко. Плечи ещё помнят бой, кожа влажная от пота, ладони пахнут металлом. Её голос цепляет не громкостью — правотой.

— Мы не делаем вид, — отвечаю спокойно. — Мы не прыгаем в темноту без опоры.

Она делает шаг. Потом ещё один. И не останавливается, пока между нами не остаётся слишком мало воздуха.

— У вас нет времени на опору, — бросает она, и это не истерика. Это злость человека, который уже хоронил.

— У нас нет права промахнуться, — говорю я ровно.

— Они умирают, — выдыхает она, челюсть сжимается, взгляд темнеет. — А вы… празднуете.

Я смотрю на неё дольше, чем нужно. Отмечаю, как у неё ходит грудь, как напряжены пальцы, как она держит подбородок, не позволяя себе дрожь. Она красивая именно этим — тем, что не просит пощады даже сейчас. И от этого внутри появляется злость уже моя.

— Ты ошибаешься, — говорю тише. — Мы держим город, чтобы он не сдох. И готовим удар так, чтобы он был один и правильный.

Её ладонь резко упирается мне в грудь. Не удар — толчок. Срыв. Проверка. Отчаяние, которое она не может проглотить.

Ловлю её запястье сразу. Без боли. Но так, чтобы она поняла: дальше не будет хаоса.

Она дёргается, пытается вырваться, и в этот момент я ощущаю её тепло под пальцами — живое, упрямое. Сильное. В ней нет “беззащитности”. Есть стержень, который просто трещит от усталости.

— Убери руки, — шепчет она, злость у неё на языке.

Делаю шаг и разворачиваю её к стене, прижимая не телом, а контролем. Ладонь всё ещё держит её запястье, второй рукой упираюсь рядом с её плечом, отрезая ей путь только в одну сторону — в спокойствие.

Расстояние между нами становится опасным. Она поднимает глаза. Смотрит прямо. И мне приходится держать себя ещё сильнее, чем в бою, потому что здесь мне хочется не победить — мне хочется почувствовать, что она сдаётся не врагу, а безопасности.

— Успокойся, — говорю, удерживая её взгляд. — Ты в Арее. Тебя здесь не заберут.

Она дышит тяжело. Пытается держать подбородок высоко, но в глазах уже не только злость. Там вспыхивает усталость. Слишком глубокая.

— Вы не понимаете, — выдавливает она. — Я не могу ждать.

Наклоняюсь ближе, чтобы она услышала не голосом, а смыслом.

— Я понимаю достаточно, — говорю медленно. — Я видел, как ты держалась. И я видел, что ты на грани. Вчера тебе нужна была еда и сон, а не допрос.

Её взгляд дёргается. На секунду она перестаёт сопротивляться.

— Думаешь, нам плевать? — добавляю. — Думаешь, мы позволим Нордару повторять старое?

Слова ложатся в неё тяжело. Она моргает медленно, и огонь в глазах не исчезает — становится глубже. Тише. Опаснее.

Она делает вдох.

Потом ещё один.

Плечи опускаются.

— Что вы хотите знать? — голос уже не режет. — Я расскажу всё.

Огонь в её глазах не исчезает. Он просто становится глубже.

Я отпускаю её запястье и отхожу на шаг.